Ах. Люся, Люся!.. Как же это могло случиться? Давно ли она была маленькой девочкой с тоненьким голоском и мягкими шелковистыми косичками с бантами? Давно ли забиралась на колени к отцу и теребила волосы, ласковая, нежная, светленькая, а он катал ее на ноге? Он представлял ее все еще девочкой. А она, оказывается уже взрослая, и вот поставила его перед печальным фактом…
В глубине души Леонид Гордеевич чувствовал свою вину перед дочерью: выпустил ее из виду, доверился жене, она бесхарактерная, неспокойная, безрассудно и восторженно влюблена в свою дочь, а для влюбленного не существует недостатков в том, кого любит. Люся воспользовалась этим. Надо было следить за ней самому. Но когда? Уходишь в цех утром, возвращаешься домой заполночь, - только добраться до постели. А дочь, в сущности, одна. Плохое прививается легко. За последнее время до него стали доходить слухи о том, как некоторые молодые парни и девушки - дети главным образом обеспеченных родителей - пьянствовали, воровали, распутничали. А ведь и его Люся могла попасть в такую компанию и дойти до преступления.
От этой мысли он съеживался весь, не мог сидеть в своем кабинете и спускался в цех, чтобы хоть грохот молотов заглушил его раздумья, муки. Но и там он думал о том же: что теперь будет с ней, что предпринять, что посоветовать?..
На четвертый день после ссоры, поздно вечером, когда Леонид Гордеевич работал у себя дома, Надежда Павловна, виноватая, покорная, неслышными, робкими шагами приблизилась к нему - он стоял возле книжных полок и искал какую-то книгу, - бережно взяла его руку и прижала к своей щеке, к горячему виску, как бывало; глаза ее наполнились слезами. Сердце его потеплело под ласковыми, проникновенными звуками ее слабого голоса:
- Ученье от нее не уйдет, Леня, - ведь ей еще и восемнадцати нет. Ты знаешь, здоровье у нее слабое, а она у нас одна… Пусть отдохнет девочка этот год, пускай съездит на море, ей надо укрепить и нервы и легкие…
- Но ведь нельзя же так, Надя, милая, - возразил он ей мягко. - Нельзя, чтобы человек ничего не делал. Она молодая… Ее могут затянуть в любую нехорошую компанию… И пропала! Ты бы об этом подумала!
- Что ты? - испуганно воскликнула Надежда Павловна, - Люся умная девочка, она ничего лишнего себе не позволит. Я знаю! А работать она успеет, еще наработается вдоволь, - жизнь только начинается.
Леонид Гордеевич тяжко вздохнул и покорился, отметив про себя, что вот и опять не может настоять на своем.
- Я был не сдержан с тобой, прости, - пряча глаза, промолвил он и тихонько погладил пальцами ее седеющий висок.
Получив гонорар за журнальную статью и премиальные, Леонид Гордеевич купил путевку и отправил дочь на юг; но держался он с ней отчужденно, суховато, с невылившейся внутренней досадой.
- У других сыновья и дочери в школы, в институты пошли, а мы свою на курорт проводили, - с горечью сказал он жене, возвращаясь с вокзала.
…Отогревшись немного, Люся повернулась и безотрывно, зачарованно стала глядеть на знакомую с детства картину на стене: лошадь, напрягаясь, везла большой воз сена по зимней дороге. Нижняя половина картины была освещена ярче верхней, абажур покачивался, свет перемещался, и казалось, что лошадь ожила и двигается.
- Что примолкла? Промерзла? - заговорила Надежда Павловна.
- Мне сегодня было скучно что-то, - задумчиво отозвалась дочь.
- Не всегда же должно быть весело, птичка. - Лежа на боку, спиной к дочери, Надежда Павловна повернула голову. - Где ты была? О, в Художественном, "Три сестры"! С Антиповым?
- И пьеса грустная, беспросветная какая-то, точно на меня черное покрывало накинули, - пожаловалась Люся, - и Константин тоже… Я заметила, мама, что он никогда не смеется, а только усмехается, и всегда по-разному, в зависимости от причины, вызвавшей эту усмешку…
- А того парня из кузницы, Антона, ты встречаешь? - заинтересовалась Надежда Павловна и легла на спину, положив на грудь книгу. - Как сейчас вижу его - стоит в прихожей у вешалки, про весь свет забыл… Я поняла, что он тебя любит.
- Да, он мне сказал об этом в тот же вечер. Надо будет спросить о нем у Антипова.
Замолчали. Вошел Леонид Гордеевич, в жилете, с расстегнутым воротом рубашки, взглянув на стенные часы, обеспокоенно спросил:
- Людмилы еще нет?
- Давно пришла. Вот рядом со мной лежит, - поспешно ответила Надежда Павловна.
- Все покрываешь, - осуждающе произнес он, теребя бороду. - По танцулькам порхает, дома не посидит…
- Какие танцульки? Она в МХАТе была. "Три сестры" смотрела.
- "Три сестры"… Три… Было бы, пожалуй, лучше, если бы их было три, а то вот только одна, да… - не договорил, скрылся за дверью.
Люся опять уткнулась в шею матери.
4
Всю ночь и утро шел снег, укрыл лужи, рыжие пятна сырой осенней земли, завалил рытвины и ямы, мягко лег на стеклянные крыши корпусов, на асфальт, и, не тронутый закопченным дыханием цехов, плескал в окна чистый, радостный свет; изредка в незастекленный квадрат крыши залетала снежинка, испуганно трепетала в синем прозрачном дыму, таяла и прохладной каплей падала на чье-нибудь горячее лицо.
Эту неделю бригада Полутенина работала во вторую смену. После утренних занятий Антон пришел в цех задолго до сигнала. Наблюдая за Камилем Саляхитдиновым, он все более изумлялся; поддержка товарищей как бы щедро напитала его веселой яростью и отвагой.
"Как все-таки мало человеку надо, - подумал Антон. - Оказывается, вот ему, в сущности, не хватало самой малости - простого человеческого внимания. А может быть, это главное, без чего невозможна жизнь? Конечно! Внимание! Это прежде всего желание понять человека, помочь ему, поддержать… А особенно в трудную минуту… А Камиль даже не понимает, почему ему стало легче жить…".
После того памятного дня, когда Камиль впервые начал выполнять норму, взгляд его на себя, на свою работу и на окружающих круто переменился. Точно долгое время с большим усилием взбирался он по крутизне, скользил, скатывался назад и вот достиг, наконец, вершины перевала, откуда все видно и где легче дышится.
"Что со мной делается? Ай-яй! - с удивлением думал Саляхитдинов. - Почему меня так тянет в кузницу, к молоту?"
И на Сарафанова тоже повлияла эта перемена; он стал менее угрюмым, наоборот - даже веселым, проворным; он красиво и ловко играл кочережкой; раскаленная болванка плавно выписывала в воздухе дугу от печи к молоту.
Камиль заметил, за собой, что ходит он по кузнице прямо, с достоинством, глаз не прячет, а смотрит по сторонам открыто и даже с гордостью; он ощутил неведомый ранее сладкий, пьянящий вкус труда. В работе был неистов, напорист, подбадривал Илью Сарафанова, крякал, ухал, в короткие передышки пронзительно смеялся: он все более походил на факира, с огнем и громом выполняющего свой самый трудный номер.
Однажды на вечере кузнецов во Дворце культуры, сидя в буфете, Камиль увидел появившегося там Фирсонова, ударил по столу кулаком, приказав приятелям:
- Сиди тихо!
Задевая за углы столов, он неудержимо и косолапо ринулся к Алексею Кузьмичу, подступив, почти пропел, широко улыбаясь:
- Ты хитрый человек, хороший человек! Зачем глядишь строго, секретарь? Давно Камиль не пил пива - денег нет. Теперь деньги есть - Камиль пиво пьет. За твое здоровье пьет! Спасибо тебе, секретарь! Теперь, что скажи - все сделаю по-твоему. Что спроси - все отдам. Сердце спроси - сердце отдам, на! - Он бухнул себя по широченной гудящей груди. - Давай выпьем, Кузьмич! Не хочешь? Тогда целоваться давай за дружбу.
Фирсонов вышел, с добродушным осуждением покачивая головой и усмехаясь.
…После сигнала Камиль, отшвырнув клещи, сунул руку в разбитую половинку окна, схватил горсть снега, смял, откусил кусок, остальное приложил к пылающим щекам.
- Скоро буду вызывать Фому твоего на поединок, - известил он, подмигивая Антону. Подошедший Фома Прохорович одобрительно кашлянул, ответил:
- Давно пора.
Саляхитдинов отправился мыться, а к Полутенину Василий Тимофеевич привел молодого парня и сказал:
- Вот тебе, Прохорыч, новый нагревальщик. Учи его… - Повернулся к Антону, вытянул из нагрудного кармана книжечку и, заглянув в нее, распорядился: - А тебя, гляди, парень, освобождаю от работы сроком на три дня: походи по цеху, поучись - и на молот.
- Мне есть у кого учиться, - с обидой за Фому Прохоровича ответил Антон.
- Делай, что тебе велят.
- Тебе дельно подсказывают, - поддержал Фома Прохорович. - Есть такие артисты, Антоша, - залюбуешься! Дарьин, например, присмотрись-ка к нему.
Новый нагревальщик встал к печи. Познакомив его с приемами работы, Антон пошел вдоль корпуса, мимо выстроившихся с обеих сторон огнедышащих, ревущих громад; красные брызги окалины бились в железные предохранительные щиты, сыпались под ноги, на чугунные рубчатые плиты пола и гасли, превращаясь в синие блестки.
Оглушительная пушечная пальба не смолкала ни на минуту, и в железные ящики валились дымящиеся ступицы, поворотные кулаки, коронные шестерни, шатуны, валики, фланцы и множество других поковок - части будущих машин. Работа людей, стройная и красивая, как песня, захватывала и увлекала Антона. В плавных и мужественных движениях кузнецов виделось что-то богатырское, победное.