- Ты видишь, что швыряешь?.. - угрожающе спросил Василий Тимофеевич, тыча пальцем в деталь. - Десятку найдешь, небось, подхватишь и в карман скорее - на кино, на пиво. А деталь дороже десятки, в нее люди силу свою вливали, она труда стоит, а ты ее ногой - пусть валяется. Подыми и положи в ящик. Рачитель!..
- Кто-то раскидывает, а я должен убирать, - заворчал Гришоня, нехотя поднимая шатун.
- Без разговоров, - прикрикнул на него Самылкин, повернулся к Фоме Прохоровичу и, не меняя тона и выражения лица, приказал: - Захвати своих помощников, Прохорыч, и зайди ко мне. Слово хочу сказать.
Через пять минут старший мастер, перебирая на столе бумажки со множеством неясных маслянистых отпечатков пальцев на них, увещевал рабочих; они набились в маленькую комнатку, сидели на серых засаленных скамьях, на корточках на полу, привалившись спиной к стене, курили, и синий дым слоисто колыхался под потолком.
- Так вот… Среди нас затесались мелкие вредители… - объявил старший мастер, подождал, сняв кепку, провел ладонью по круглому гладкому черепу от затылка ко лбу. - Я говорю именно про тех людей, кои делают бракованные детали и боятся показать их - прячут в разные места: нынче утром вынул из вытяжной трубы клапаны, шатуны и так далее… - Василий Тимофеевич возвысил голос, лицо и шея его побагровели. - И что вы делаете? И как вам не стыдно, дорогие товарищи!
В углу девушки нашептывали что-то Гришоне, и тот, мотая желтой, как расцветший подсолнух, кудлатой головой, трясся в беззвучном смехе, изредка срываясь и тоненько взвизгивая.
- Гришка, перестань смеяться, - не поворачиваясь, бросил ему Василий Тимофеевич; Гришоня пригнулся, продолжая всхлипывать от смеха.
- Получается так, - выговаривал старший мастер, - люди льют для нас хорошую сталь, стараются, думают - на дело она пойдет, а мы ее портим и в угол, в яму сплавляем от глаз подальше - ржавей. Некрасиво!.. А если кто и завидит, что лежит на полу поковка, так не то что поднять ее, ногой пхнет еще дальше - пропадай!
Рабочие молча прятали за дымом улыбки: были уверены, что старший мастер если и нашел бракованную деталь, то одну-две, не больше, и сейчас сгущает краски. Резко повернувшись, Василий Тимофеевич крикнул Гришоне:
- Брось смеяться, тебе говорят! Что ты нашел смешного? Про тебя речь веду.
Поперхнувшись смехом, Гришоня вытянул шею наивно и пискливо проговорил:
- Да меня рассмеивают, дядя Вася…
- Сколько раз тебе говорили - не садись с девчонками, а ты свое - липнешь к ним. - И, сохраняя в голосе тот же гнев, пригрозил всем: - Я, гляди, ребята, предупреждаю вас: дознаюсь, кто прячет брак, тому несдобровать!..
Рабочие не спеша выходили из конторки.
Антон решил не откладывать разговора со старшим мастером. Он задержал и Фому Прохоровича на случай поддержки, если мастер будет артачиться. Остался и Гришоня.
Антон молча встал перед столом Самылкина. Тот хмуро, ворчливо спросил:
- Что тебе?
Антон поглядел на Полутенина и сказал твердо:
- Хватит мне, дядя Вася, у печки греться. Переведите на молот.
- Что? На молот?!.. - переспросил Василий Тимофеевич, вдруг засмеялся, встал; Антон удивленно отступил. - Милый, да какой же ты молодец!.. У нас же с кузнецами зарез. Я было подумал о тебе… Но ведь я знаю твой характер: уставишься своими глазами - лучше не связывайся. Вставай, дорогой… - Повернулся к Полутенину. - Как ты думаешь, Фома, сгодится?
- Сойдет, - отозвался кузнец.
Вмешался Гришоня:
- Он же у вас на "черной" странице числится, дядя Вася. А вы его кузнецом. Логики не вижу, Василий Тимофеевич.
- А ты молчи! - сердито крикнул старший мастер; Гришоня юркнул за спину Фомы Прохоровича и прыснул.
То, о чем все время мечтал Антон, находясь там, в маленьком волжском городке, о чем неустанно думал, работая здесь, в кузнице, с Полутениным, в чем завидовал Дарьину, приблизилось: это обрадовало и немного испугало его. Взволнованный, он взглянул на Фому Прохоровича, улыбнулся и вышел, направился к своему рабочему месту, вдумчивый, собранный, строгий…
В цехе то там, то здесь уже начали раздаваться первые, еще неуверенные пробные удары молотов. Фома Прохорович приблизился к стоявшему у печи нагревальщику, дернул за козырек кепки, смущенно кашлянул и сказал сдержанным баском:
- Я тоже, Антоша, думаю, что тебе пора вставать к молоту. Как раз сегодня мы говорили с Володей об этом. Глаз у тебя зоркий, руки крепкие, удар верный. Талант в себе имеешь - ты мне верь, - и хоронить его не резон. Надевай очки, иди пробуй…
Антон с волнением встал к молоту, натянул рукавицы, взял в руки клещи.
И вот легла перед ним пылающая стальная болванка. Антон нервничал, плечи сводила судорога, нога нажимала педаль рывками, и многопудовая "баба" со штампом едва притрагивалась к заготовке, металл не заполнял форму ручья, и Гришоня, который стоял возле правого плеча Антона и сжатым воздухом сдувал с поковки окалину и смазывал раствором горячие ручьи, сопровождал удары ироническими замечаниями:
- Погладь ее, Антоша, нежнее, еще нежнее, вот так…
Иногда же обрушивалась "баба" со всей яростью, жестко, с хрустом, так что пол вздрагивал под ногами, и тогда Гришоня, захлебываясь в восторге, издевательски взвизгивал:
- Хлещи ее, кузнец-молодец! Дави в лепешку, не жалей!
Антону надоели насмешки, и он в порыве гнева замахнулся на Гришоню клещами; тот метнулся за чугунную станину, испуганно выглядывая из-за нее на разъяренного парня.
- Убью, если будешь зубоскалить, честное слово!
Наблюдая за ними, Фома Прохорович усмехнулся; сняв рукавицу и доставая папиросу, он посоветовал Антону дружелюбно:
- Ты не злись и не торопись, рассчитывай, приноравливайся. Что ты ему прикажешь, молоту, то он и сделает, как закажешь, так и ударит… А начнешь злиться, рвать, он тебе отомстит, - не любит он плохого обращения. - Повернулся к Гришоне: - А ты не лезь: кинет тебя Антон на штамп вместо болванки.
- С него хватит, - обиженно проворчал Гришоня, выходя из-за станины, с опаской взглядывая на приятеля и желая все свести к шутке. - Оскалился… У, хищник!
- Давай, я постучу, - предложил Фома Прохорович, протягивая руку за клещами.
- Погодите, я сам.
Антон окинул взглядом цех: ревели печи, над ними вихрилась красная метель искр, ухали молоты, языки пламени разрывали сумрак, мелкие искрящиеся звезды чертили воздух, движения людей были привычны, размеренно-ритмичны.
- Давайте! - крикнул он Фоме Прохоровичу и опустил на глаза очки. Быть может, именно в этот момент Антон впервые почувствовал в себе настоятельную потребность подчинить молот своей воле.
2
Весь день ковали они, меняясь местами. Несмотря на усталость и первые неудачи, Антон был весел и задирист. Когда пришли сменщики, он крикнул Илье Сарафанову:
- Эй, нагревальщик, подкинь болванку, проверю твои способности!
Сарафанов уныло мотнул головой и презрительно отвернулся.
- На молот перехожу, видишь? - с гордостью поведал ему Антон.
- Наплевать мне. Я скоро уйду с завода, - буркнул Илья неожиданно угрюмо.
- Почему?
- Нагибаться тяжело, - бросил он мрачно.
- Ох, пожалеешь!.. - предостерег Антон.
- Не твоя забота. - Придвинувшись к нему, Илья спросил сердито: - С Безводовым обо мне ты говорил?
- Ну, я.
- Тебя кто просил?
- А что особенного? Он не первый встречный, а комсорг.
Два дня назад, придя рано в цех, Антон с удивлением и испугом заметил торчащие из-под печи длинные ноги. Он осторожно тронул их носком ботинка; ноги сейчас же скрылись, послышался недобрый возглас: "Чего надо?" - и показалась взлохмаченная голова Сарафанова. Он вылез, сощурив покрасневшие глаза с отечными припухлостями под ними, взглянул за окно, где студеной и прозрачной ключевой водой разливался синий рассвет, спросил со скрытым беспокойством:
- Смена пришла?
- Сейчас будут сходиться, - ответил Антон. - Что ты здесь делал?
- В биллиард играл, - хрипло ответил Илья, прокашлялся, отряхнул кепку о колено, прикрыл ею пыльные всклокоченные волосы и, ссутулившись, побрел в душевую мыться.
Антон догадался, что Илья ночевал здесь, на теплом полу, и в тот же день, зайдя к Безводову, все рассказал.
- Не может быть… - смятенным шопотом произнес Володя. Сузившимися глазами долго и остро смотрел в одну точку. - Неспроста же он ночевал в цехе, а?
Дождавшись обеденного перерыва, Володя поднялся в столовую, чтобы встретить там Сарафанова. Он обошел все столы, но нагревальщика не нашел. Тогда он спустился опять в цех и увидел его у печи. Сарафанов сидел на куче сырых, холодных болванок, неподвижный и безучастный, и жадно затягивался горьким махорочным дымом большой, как сигара, самокрутки.
- Почему ты не идешь обедать? - спросил Безводов, приближаясь к нему.
Сарафанов подтянул ближе к животу колени, нахмурился.
- Я уже пообедал.
- Врешь. Я только что из столовой, тебя там не было.
Да я и не больно хочу есть-то, - выдохнув густой клуб дыма, неохотно пробурчал Илья.
- Может быть, ты заболел, Илья? Как же ты будешь работать без обеда? - Черные глаза Безводова смотрели на парня пристально и требовательно; тот отвернулся и сказал сдавленно:
- У меня нет денег.
- Идем, - сказал Безводов решительно, - вставай.
Сарафанов нехотя поднялся и понуро побрел за Безводовым.
- И часто у тебя так бывает? - спросил Володя.
- Случается, - неохотно признался Илья.