В столовой нагревальщику принесли обед. Многие рабочие уже отобедали и не спеша выходили, закуривая, и в помещении становилось тише, просторнее. Сдерживая себя, Илья, не торопясь, ел подернутый золотистой ряской жира густой борщ.
Безводов внезапно и строго спросил:
- Почему ты ночуешь в цехе?
Утопив в борще ложку. Сарафанов вскинул голову.
- Кто тебе сказал? Карнилин?
- Ты ешь, знай… Не все ли равно, кто сказал. Тебе негде жить?
Сарафанов, накренив тарелку, дохлебывал борщ: молоденькая девушка в белом фартучке и белой наколке принесла и поставила перед ним котлеты и стакан вишневого киселя. Видя доверчивое внимание Безводова, Илья ответил, разделяя ребром вилки котлету:
- Сколько раз просил, чтобы общежитие дали - не дают: живи, говорят, где живешь… А мне жить там невмоготу. У тетки поселился, а она женщина нервная, шипучая, только и знает, что ходит по комнате, углы вылизывает, накидочки и скатерти поправляет… Я дальше дивана и не хожу. И то она ворчит, что во сне я много ворочаюсь, пружины порчу. Сильно не любит, когда я с ночной смены прихожу, ругается… - Смахнул со лба капельки пота, добавил: - Когда у приятелей ночую, а уж если нельзя, так… в цехе остаюсь. Тетка обижается, что денег я мало ей даю. А у меня самого их нет.
- А почему у тебя нет их? - быстро спросил Володя.
- Сам знаешь почему: норму не выполняем… Ну и приходится на руки две-три сотни.
- А почему норму не выполняете?
- Это бригадира надо спросить, Саляхитдинова, он лучше знает. - Подумал и прибавил. - Уйду я от него. Кипит, как самовар, а толку чуть… Вообще уйду из кузницы.
- Ты говоришь, что две-три сотни на руки получаешь, так? Но ведь получка была позавчера, куда ты девал деньги?
Сарафанов глядел в тарелку, часто мигал, потом свел брови, хотел что-то сказать, но промолчал, потянулся за киселем.
- Ты к кому ходишь в общежитие-то?
- К Варлагану, прессовщик он.
Безводов откинулся на спинку стула, вздохнул.
- Понятно. Допивай кисель, сейчас перерыв кончится.
Наутро Безводов, дождавшись секретаря партбюро, рассказал ему о Сарафанове.
- Надо что-то делать с этой бригадой, Алексей Кузьмич. Вызовите Саляхитдинова еще раз, они оба уходить собираются, - заключил Володя с беспокойством.
Фирсонов сидел за столом, протянутая рука его лежала на телефонной трубке, но не снимала ее, гладко выбритое лицо дышало свежестью, покоем, синие глаза чуть сощурены: он решал какую-то сложную задачу.
Несколько раз пытался он вызвать Саляхитдинова на откровенную беседу, но всегда терпел неудачи. Кузнец влетал в комнату заранее накаленный, ощетинившийся, нелюдимо вставал у двери и, уставившись на него диким взглядом, отрывисто спрашивал:
- Зачем звал, секретарь?
- Садись, Камиль, - предлагал Алексей Кузьмич дружески.
- Не хочу садись, - отвергал Саляхитдинов и, багровея, выпаливал без передышки: - Хочешь в душу мою глядеть? Гляди! Вот она! Не хочу работать, уйду из цеха! Металл другим дают, много "кроватей" металла дают - куй, а мне не дают - я стой! Наладчики, мастера, слесари к другим идут, ко мне не идут - Саляхитдинов плохой. У других нагревальщики - держись! У меня Сарафанов - шайтан, лентяй. Как тут норму гнать! Живу в общежитии - знаешь, сколько людей? Шестьдесят человек людей, а комната одна! Хорошо это? Невеста есть, жениться надо, детей надо, куда приведу жену? Думай, секретарь! Можешь помочь Саляхитдинову? Можешь дать комнату?
- Нет, сейчас не можем. - отвечал Алексей Кузьмич.
Кузнец возвышал голос:
- А зачем звал, если не можешь? Слова слушать, обещания слушать - не хочу, не буду! - И выскакивал, исступленный.
- Замечай, Володя, - заговорил Алексей Кузьмич и отнял руку от телефона, - когда человек не любит свою профессию, то работа у него, как правило, не клеится, и цех и завод ему не нравятся. А не любит он ее потому, что она не дает ему радости, ну и заработка, конечно, то есть материального достатка. Надо помочь ему полюбить профессию, чтобы работа стала его потребностью, без которой он не смог бы жить, как без хлеба, без воздуха.
- Но как это сделать?
- Погоди, сейчас придет Василий Тимофеевич, посоветуемся.
Старший мастер вкатился в комнату, грузно рухнул на стул и блаженно заулыбался, шумно отдуваясь.
- Бывало, я любую лестницу одним приступом брал, как орел взлетал, а теперь отяжелел. - Он снял с головы кепку и стал обмахивать ею горячее лицо.
- Надо спортом заниматься, дядя Вася, - улыбнувшись, сказал Володя.
- Хорошо бы, да, гляди, парень, опоздал - устарел. - Всем корпусом повернулся к Фирсонову. - Зачем звал, Алексей Кузьмич?
- О бригаде Саляхитдинова хочу потолковать.
Старший мастер поморщился:
- Хватит уж пестовать ее - распустить пришла пора, да и только…
- Распустить легче всего, Василий Тимофеевич. Это всегда успеется.
- А что делать? Я, гляди, парень, к ним по всякому - и лаской, и сказкой, и таской, и ругал, и угрожал, только наизнанку не выворачивался. Станешь говорить, а татарин этот как распалится, замечется, - не рад будешь, что связался…
- Надо помочь им в этом месяце выполнить норму и хорошо заработать, - сказал Фирсонов и засмеялся, когда Самылкин протестующе вскочил.
- Это невозможно!
- Ты ведь не пробовал.
- И не стал бы пробовать! Но если ты просишь - могу, - нехотя согласился Василий Тимофеевич. - Но, гляди, ребята, предупреждаю: все это не в коня корм.
Самылкин ушел, и Фирсонов сказал Володе:
- А Сарафанова надо бы поселить в общежитие, поближе к хорошим, крепким ребятам, - скажем, к твоему Карнилину…
Когда Саляхитдинов пришел в цех, то заметил возле своего молота необычное оживление. Вобрав голову в могучие плечи борца, косолапо переступая с ноги на ногу, он подозрительно озирался. Слесарь-наладчик выверял, регулировал штампы после утренней смены, крановщик подвез и свалил возле печи металл; у окна Безводов убеждал в чем-то склонившегося к нему нагревальщика Илью Сарафанова, и Саляхитдинов улавливал обрывки его фраз:
- Фирсонов сказал… выпустим "молнию"… переселим в общежитие… Дай мне слово… разве сил не хватит…
Саляхитдинов видел, как Илья, согнув длинную руку, с мрачным видом предлагал пощупать мускулы и басил:
- Ты меня знаешь.
Старший мастер Самылкин, который раньше обходил Саляхитдинова стороной, теперь торжественно подступил к нему вплотную и, напирая на него животом, загадочно ухмыльнулся всем своим мягким и добрым лицом.
- Как живешь, Камиль? Здоров ли? Гляди, парень, старайся… - И покатился дальше, а Саляхитдинов озадаченно нахмурился, потом усмехнулся:
- Что стараться, почему стараться? - приложил палец к виску, покрутил им: - Старик шарик потерял.
Перед самым началом работы появился Фирсонов, празднично-веселый, приветливый, и, отведя Саляхитдинова в сторону, сообщил доверительно, как по строжайшему секрету, рассчитывая на его детскую непосредственность:
- Многие говорят, что работаешь ты с прохладцей, потому что выдохся, силенок нет, а я не верю, вот убей меня - не верю! - Он хлопнул кузнеца по железному плечу. - Я сказал, что в кузнице нет человека сильней и ловчей Саляхитдинова.
Фирсонов ушел, а Саляхитдинов долго стоял на месте, озадаченно соображая:
"Зачем приходил, зачем смущал?.. Ай, хитрый человек секретарь!.. Значит, он верит Камилю. Значит, Камиль должен ответить, что он умеет, может ковать".
Надев рукавицы, пуская молот, он крикнул нагревальщику незнакомым для него, срывающимся голосом:
- Подавай, Илья!
В конце дня, когда старший мастер известил Саляхитдинова о выполнении сменной нормы, когда Камиль увидел у входа в табельную свеженаписанный плакат-"молнию", извещавший о скромном, но для бригады Саляхитдинова неожиданном достижении, то он внезапно в диком восторге облапил Сарафанова, поднял и внес его в душевую.