- Слежу за тобой, Антон, что ты и как!.. - кричал кузнец вперемежку с ударами. - Вот… Хвалю! Гришоня тоже вот… бойкий, но, как воробей, прыгает по верхушкам, по веточкам и щебечет. Глубины не вижу… Хочу, чтобы ты кузнецом стал. Приглядывайся…
По окончании смены Антон против обыкновения не задержался в цехе, а, сбросив спецовку и наскоро искупавшись, убежал.
И вот он сидит в классе, за партой, где вырезано ножом и закрашено чернилами имя "Лиля". Рядом с ним - фрезеровщица Марина Барохта, стройная, высокая девушка с вызывающе смелым лицом; густые, сросшиеся на переносице черные брови, продолговатые глаза с жарким, непотухающим блеском, пышная, сбитая в одну сторону черная грива волос, улыбка ослепляющая, а временами злая; во всем ее облике что-то вдохновенное, неукротимое и ожесточенное. Но неуловимо, где-то в глазах, в складке рта, таится горечь и печаль.
- Нагревальщик? - спросила она, познакомившись с Антоном. - С Полутениным куете? Знаю. Получше бы работать не мешало. Поковки шлете - дерешь, дерешь их, ворох стружек навалишь, пока до сути доберешься… - Снисходительно окинув его взглядом, едва приметно улыбнулась. - Учиться отважились? Многие из ваших разбегались, да мало кто прыгнуть смог - страшились высоты, сворачивали.
- А я не сверну, - сказал Антон, как бы дразня ее.
Она с сомнением хмыкнула и отвернулась.
Прошел первый урок, второй, третий, начался четвертый… Заложив книгу пальцем, Дмитрий Степанович то прохаживался возле доски с картой, то останавливался у стола, и в классе монотонно звучал его сочный басок…
Постепенно веки Антона стали набухать, наливаться свинцом - настолько отяжелели, что тянули всю голову книзу; фигура учителя, расплываясь, неясно отдалялась и уменьшалась, и откуда-то издалека просачивался сквозь клейкий туман дремоты его рокочущий голос:
- Восточные славяне занимались земледелием… Люди выжигали леса, корчевали корни деревьев, взрыхляли почву… Гончарное производство, охота… - слышалось Антону; он высоко поднимал брови, чтобы поддержать веки, но они опять мучительно-сладко слипались.
Изредка Дмитрий Степанович умолкал и поверх роговых очков скользил взглядом по рядам учеников, по их лицам, вдумчивым и утомленным, полным спокойного осмысленного внимания, замечал на партах усталые от работы руки с карандашом в загрубелых пальцах; многие из этих взрослых работящих людей - отцы семейств; жертвуя временем, покоем, отдыхом, они изо дня в день приходят сюда, терпеливо проводят в классе вечера, для того чтобы немножко больше знать. И Дмитрию Степановичу страстно хочется отдать им все свои знания, обогатить их душу, насытить ум.
Но вон там сзади чья-то голова упала над партой и не поднимается, другая голова скользнула по руке вниз, вскинулась и оперлась подбородком на ладонь, чьи-то глаза медленно-медленно закрываются, и пальцы роняют карандаш.
"Засыпают, устали, еще не втянулись", - думает он с отеческой нежностью, и в сердце предательски закрадывается сентиментальная старческая жалость к ним.
Дмитрий Степанович, скрывая под висячими усами улыбку, откладывает книгу и неожиданно громко и грозно командует:
- Встать!
Антон вздрогнул, вскинулся бессмысленно, вытаращив глаза. Послышался шорох, стук, возня поднимающихся людей. Ученики непонимающе глядели на учителя.
- Повторяйте за мной, - приказал он и выбросил руки вперед. - Раз!
Класс с удивлением повторил его движение. Дмитрий, Степанович, быстро согнув руки в локтях, прижал кулаки к груди:
- Два!
Раздались глухие удары десятков кулаков в грудь.
Учитель выбросил руки вверх:
- Три!
Взлетели ввысь широкие, увесистые ладони и снова гулко стукнулись в широкие груди.
- Четыре!
- Еще раз повторим, - скомандовал учитель. - Раз, два, три, четыре! Быстрей! Раз, два, три, четыре! Еще быстрей! Раз, два, три, четыре!
С шумом мелькали взмахи, в единые вздохи сливалось учащенное дыхание, глаза искрились смехом. Какая-то девушка в заднем ряду не выдержала, срываясь, тоненько взвизгнула, за ней несмело прыснули двое-трое, их громко поддержала одна половина класса, потом со всей силой зарокотали мужские басы. Смех гремел буйно и раскатисто; скромно посмеивался в усы и Дмитрий Степанович, поглаживая дымчатый ежик волос.
- Теперь хотите спать? - спросил он устрашающим тоном.
- Теперь не до сна, Дмитрий Степанович, - откликнулось несколько голосов. - Теперь на беговую дорожку впору.
- То-то! Вы у меня живо отучитесь спать на уроках, - ворчливо грозил он, беря книгу. - Я вам покажу сон!.. Карнилин, идите к карте, будете ответ держать. О чем я говорил? Чем занимались восточные славяне? Я только что объяснял…
Антон взглянул на карту, всю изрезанную извилистыми линиями, странную, не похожую на современную - она ничего ему не говорила. Смущенно потоптавшись, взял указку, покосился на Марину Барохту - девушка наблюдала за ним пытливо, как бы поддразнивающе, - сознаваться, что проспал, не хотелось.
- Чем занимались? - повторил он вопрос, напрягая ум. - Простые люди, славяне или какие другие народности всегда, во все времена работали, трудились, Дмитрий Степанович… А что они могли делать?.. Я думаю, землю обрабатывать, леса корчевали, хлеб сеяли, рыбу ловили, если у воды жили, охотились, наверное… Какие ремесла были?.. - Антон остановился, подумал, гладя указку, вспомнил слова Фомы Прохоровича и разъяснил убежденно: - Конечно, тогда и в помине не было электриков, фрезеровщиков, радиотехников, конвейеров, заводов-автоматов. А вот кузнецы были. Были, Дмитрий Степанович, стояли у горна, у наковальни, стучали молотками, ковали: для землепашца - лемех, для воина - меч. И еще раньше были кузнецы… Наша профессия идет, можно сказать, из седины веков… И до сих пор не утеряла она своей важности, значимости.
Дмитрий Степанович, улыбаясь, негромко крякнул, тронул усы и позволил Антону сесть, а Марина Барохта, встречая Антона, удивленно отметила:
- Вывернулся-таки!..
Глава вторая
1
Безводов любил ранний час выхода на работу. Над заводом, в бесцветном, будто вылинявшем за лето, небе с неяркими лучами восхода, распростертым крылом ворона висит дым. Утренний зеленоватый воздух насыщен пронзительной свежестью первых заморозков. Протяжные гудки особенно певучи в этой утренней чистоте. И как бы повинуясь родному, волнующему зову, текут по тротуарам, по мостовым и бульварам людские потоки. Солнечные лучи золотят юношеские лица, озорные глаза, в которых искрится смех при воспоминании о минувшем вечере и неожиданных лукавых сновидениях. Пожилые рабочие идут размеренно и споро, полные сосредоточенной суровости.
В этом шествии людей к месту своего труда было что-то торжественно-праздничное и могучее, и Володя Безводов, шагая, оглядывался и думал: "Кто-то из них совершит сегодня открытие, пусть самое незначительное, но крайне необходимое для его станка, для молота, кто-то вырвется вперед, выполнив две, пять, восемь дневных норм… А сколько ценностей будет создано за этот день!" И, ощущая себя живой частицей огромного коллектива, Володя радостно вздрагивал и убыстрял шаги.
Фому Прохоровича Полутенина он увидел издалека - узнал по широкой, чуть сутуловатой спине, по крупной наклоненной голове в кепке, по грузным шагам и скупым взмахам рук; догнав его, тронул за плечо.
- А, это ты, Володя, - приветливо сказал кузнец, не сбавляя ходу. - Иду вот и гляжу: много у нас ребят, и ладные все какие…
- Только в одной нашей кузнице половина рабочих - молодежь. Сила! Обучить бы ее и дать полный ход…
- Верно, - подтвердил кузнец.
- Хорошо бы прикрепить к каждому опытному рабочему-коммунисту по одному комсомольцу - учи. Как вы думаете, Фома Прохорович?
- Тоже дельно.
- А вы могли бы пригреть кого под своим крылом?
- Двоих грею: Курёнков и Карнилин у меня. Хватит, я думаю.
Они свернули на бульвар, ведущий к проходной; кое-где на голых ветвях деревьев зябли одинокие почерневшие листья, возле железной ограды мерцала посеребренная инеем жухлая трава.
- Довольны вы теперь своим нагревальщиком, Фома Прохорович? - спросил Володя.
- Ничего, ловкий парень, - промолвил кузнец, привычно покашливая, и доверчиво посмотрел на Володю.
Тот немедленно подхватил:
- А не пора ли ему к молоту вставать?
- Пора. Но он что-то не больно рвется вставать-то.
- Еще бы! - воскликнул Безводов. - За вашей спиной ему куда лучше: и почет, и заработок, и никакой ответственности.
Кузнец сдержанно усмехнулся:
- Может быть, и так…
- А вы приструните его как следует, - горячо посоветовал Володя.
- Ладно, - пообещал Фома Прохорович.
Антон шел по цеху, за ним семенил Гришоня Курёнков и говорил что-то, но тот не слышал его, думал, с завистью глядя на кузнецов, которые по-хозяйски подступали к своим молотам: "Чем я хуже их? И голова на плечах есть, и сила в руках, и ловкость найдется. А вот трушу, все боюсь чего-то. Олег правду сказал: прячусь за спину Фомы Прохоровича. А чего тут бояться, в самом деле? Хватит! Сегодня же скажу Василию Тимофеевичу, чтобы переводил на молот. Только вот с учебой как? Трудно будет, вот беда… Но попробую! Молот школе не помеха. Согласится ли старший мастер, - вот вопрос. На него как найдет…".
Поворачивая к своему агрегату, Гришоня отшвырнул ногой валявшийся на полу шатун. Деталь звякнула об угол станины и завалилась в ямку. К Гришоне сейчас же подбежал Василий Тимофеевич, возмущенно по-бабьи всплеснул короткими руками, бугристые щеки его задрожали, и парень заметил колючий блеск маленьких глаз.