Антон был внешне спокоен, глаза опущены, только брови смыкались то жалобно, то сердито. Это было как бы продолжением вчерашнего разговора с Алексеем Кузьмичом Фирсоновым.
- Вот как вы заговорили, - прошептал он с трудом. - За твоей славой, Олег, не угонишься. Надо кому-то и у печи стоять.
- Моя слава невелика и останется при мне, я добывал ее горбом да вот этими руками. И пусть она тебя не тревожит. Мы обсуждаем сейчас твою судьбу, твою работу.
- Какая там к чорту работа! - воскликнул Безводов с неожиданной злостью и с шумом выдвинул и задвинул ящик стола. - Его голова не тем загружена. Ухажером возомнил себя… Ты думаешь, нужен ты ей, Люське Костроминой? Ты не то дерево, на которое бы села эта птичка. И любовь твоя не нужна ей, и сам ты, такой…
- Какой? - выдавил Антон, задохнувшись внезапной обидой, - вспомнил слова: "Не нуждаюсь я ни в вас, ни в вашей любви", - и покраснел от стыда, густо, мучительно.
- Вот такой, какой ты есть.
- Ну и ладно! - процедил Антон сквозь зубы и почему-то с ненавистью поглядел на Безводова.
- Удивляюсь я тебе: сильный, неглупый парень, а знания у тебя, как были у подростка-ремесленника, так и остались в этаком… эмбриональном состоянии, - безжалостно бросил Безводов.
Антон встал, сказал враждебно:
- Хватит! Поговорили и будет. Я не хочу больше вас слушать. За то, что помогли приехать сюда и устроиться, спасибо. А выслушивать вас больше не буду, своим умом проживу. Вчера отчитывали, сегодня опять. Хватит! - повторил он и повернулся к выходу.
- Стой! - крикнул Володя и, выбежав из-за стола, схватил Антона за плечи, силой посадил на стул.
- Что вам от меня надо? - угрюмо спросил Антон.
- Сколько раз говорили тебе: иди учиться, - потребовал Безводов. - В вечернюю школу поступай.
- Что ты мне все тычешь: учиться, учиться… А если я не хочу учиться? Ну? Сам-то ты учишься? Думаешь, техникум окончил, так и образован со всех сторон?
Безводов сел, в замешательстве глядя на Антона. Тот смягчился, проворчал:
- Легко сказать - учиться! При такой-то работе…
Дарьин возразил не без гордости:
- У меня работа не легче твоей, а потрудней, пожалуй. Но я учусь на курсах мастеров. Володя поступает в вечерний институт.
- Занятия в школе давно начались - не примут, - с грустью сказал Антон, понимая, что товарищи тысячу раз правы, что он должен не возражать им, не сопротивляться, а благодарить их за участие, за поддержку; как бы рассуждая сам с собой, он повторил с беспокойством: - Нет, не примут меня.
- Устроим! Через Алексея Кузьмича устроим, - заверил Володя.
Посидели молча, не двигаясь, как бы считая подземные толчки, - внизу били молоты.
6
Неуверенно вошел Антон в школу рабочей молодежи. Тишина, пустота и полумрак в коридоре заставили его насторожиться. Отогнув воротник пальто и сняв фуражку, он неслышно, почти на цыпочках, прошел к столику у стены, где сидела дежурная, склонившись над раскрытой книгой, и спросил шопотом:
- Где можно видеть директора?
- Дмитрий Степанович сейчас на уроке, - ответила дежурная и, взглянув на будильник, посоветовала: - Посидите, через пятнадцать минут я дам звонок на перерыв.
Антон сел. Покой, монотонный голос учителя за дверью, невнятное ощущение множества примолкших людей в классах напомнили детство, хитрые ученические проделки, чехарду в коридорах, игру в снежки, чтение исподтишка под партой истрепанных книжек про пограничников, про Чкалова - все хотели быть летчиками; тишина здания точно взрывалась, наполняясь неистовым, распирающим стены гулом, звоном, топотом сотен рысистых ног… Антон улыбнулся, как бы услышав издалека угасающий звон веселых колокольчиков тех далеких и милых лет. Садиться вновь за ученическую парту было непривычно.
Антон и сейчас ждал такой же суматохи и разноголосицы, когда дежурная нажала кнопку звонка. Но звон рассыпался по этажам и затих, а тишина все еще оставалась неколебимой. Только спустя некоторое время из классов стали появляться ученики: скупые на улыбку парни с утомленными лицами и медлительными движениями останавливались у лестницы покурить; девушки неторопливо прохаживались по коридору, с деланым безразличием глядели в окна, где за стеной огромный город жил вечерней жизнью.
И Антону жадно захотелось так же вот, жертвуя веселыми вечерами, сидеть в классе, слушать учителя, решать задачи и возвращаться домой каждый день новым, обогащенным.
Но, глядя на директора школы, Дмитрия Степановича, высокого, угрюмого старика, который не спеша шел среди учеников, подумал с тоской и страхом: откажут.
- Идите скорее за ним, - сказала Антону дежурная, когда учитель, пропустив впереди себя худенькую, с черной челочкой женщину, вошел в свой кабинет.
Приоткрыв дверь и спросив разрешения, Антон вошел следом за ними.
- Я хочу поступить в школу, - проговорил он, окинув взглядом стопки книг и глобус на столе.
Дмитрий Степанович устало и равнодушно ответил:
- Прием закончен.
Антон качнул головой и, как бы соглашаясь с ним, сказал упавшим голосом:
- Я же говорил, что не примут… - и продолжал стоять посреди кабинета, теребя в пальцах фуражку, с сожалением думая, что пройдет еще год без пользы.
Учитель и учительница тоже хранили молчание. Антон жалобно и с надеждой взглянул Дмитрию Степановичу в глаза и покоряюще просто попросил:
- Примите меня, пожалуйста… Мне очень надо подучиться, честное слово!
Учителя переглянулись, едва приметно улыбнулись, Дмитрий Степанович пожал плечами. Антон стоял молчаливый и понурый.
- В какой класс вы хотите? - спросил учитель, как бы сжалившись над ним.
- В восьмой.
- Документы с вами?
Антон поспешно вынул бумаги и с готовностью подал их. Дмитрий Степанович просмотрел свидетельство об окончании семилетки, заявление, характеристику с места работы, и лицо его смягчилось, жесткие седоватые усы, косо свисающие книзу, шевельнулись, лохматые, ежистые брови приподнялись, открыв потеплевшие глаза. Он провел ладонью по густому ежику, в котором будто навсегда застрял дым или осел туман, и проговорил молодым рокочущим басом:
- Право не знаю, что с вами делать? - повернулся к женщине с черной челочкой. - Что вы скажете, Анна Евсеевна, а?
- Давайте примем его, Дмитрий Степанович, - отозвалась та.
- Где посадим? Переполнено…
- К зиме-то ведь наверняка отсеется часть.
Дмитрий Степанович обратился к Антону:
- Учтитё; молодой человек, уже месяц как идут занятия.
- Я догоню, честное слово, - быстро заверил Антон. - Только примите… пожалуйста.
- Из кузницы мало кто учится у нас, - проговорил учитель. - Работа там тяжелая, напряженная. Это я хорошо знаю. Нелегко придется. Многие начинали, да бросали, не выдерживали. Вы не бросите?
- Я не брошу.
Дмитрий Степанович смотрел в его юношески нежное лицо со свежим румянцем на щеках, с непреклонным взглядом зеленоватых немигающих глаз и упрямо сжатым ртом.
- Приходите завтра на занятия, - сказал Дмитрий Степанович и привычным жестом разогнал усы по сторонам.
Антон поспешил уйти; пятясь к двери, пробормотал неразборчиво:
- Спасибо, Дмитрий Степанович, спасибо, Анна Евсеевна…
Выйдя из школы, Антон, не застегивая пальто, крупно зашагал по улице. В стороне над высотным зданием ярко сияли электрические лампы подъемного крана, похожего на клюв огромной птицы; огни над городом сливались в сплошное зарево; морозный ветер развевал полы пальто, гасил и не мог загасить горячего румянца на щеках, блеска в глазах.
На другой день, перед концом работы, когда Фома Прохорович отлучился от молота, Гришоня известил, подойдя к Антону и передвинув заслонку печи, чтобы пламя не так палило и выло:
- Сегодня во дворце вечер отдыха. Пойдем? Будет оч-чень интересно!
Антон отставил кочергу, снял рукавицы, протер глаза и сказал со сдержанной радостью:
- Отгулялся я, Гришоня, хватит - впрягаюсь в воз.
Спрятав руки в рваные карманы спецовки, Гришоня прицелился в него одним глазом.
- В качестве лебедя или щуки? - И, уткнув губы ему в ухо, посоветовал, как по секрету: - Выбирай лебедя, все-таки заоблачные выси… - откинувшись, сморщился и захохотал.
- В школу я поступил. Учиться буду.
- Знаю я вас, энтузиастов, - пренебрежительно махнул рукой Гришоня и сплюнул на горячую деталь - слюна закипела и испарилась. - Все храбрые поначалу, а потом в кусты. Я здесь два года, видел таких храбрецов! И ты свернешь в кусты: веселиться любишь, кино любишь, маскарады любишь, Люсю любишь, а она не даст тебе учиться: встреть, проводи… Лучше и не начинай.
При упоминании о Люсе Антон помрачнел, и Гришоня прочитал в выражении его лица, глаз ожесточенную решимость.
- В образованные тоже, значит, подался… - сказал он с ноткой осуждения и зависти; петушиная бойкость исчезла, он сник, поскучнел, сделался как бы еще острее и меньше ростом; он отодвинулся к молоту навстречу Фоме Прохоровичу, сверкая засаленными штанами с прорехами.
Узнав о решении нагревальщика, кузнец точно расцвел весь, одобрительно закивал Антону. Тот легко вымахнул из печи белую, почти прозрачную, переливающуюся и весело стреляющую искрами болванку, поднес и положил ее на штамп. Фома Прохорович молодо встряхнулся и с каким-то торжествующим гулом обрушил на нее увесистую "бабу", бил и мял сталь, пропуская через ручьи, как бы выжимая из нее живые багряные соки, и сталь меркла, гасла, твердела, становилась иссиня-черной.