- Спрячь, Марьюшка! Спрячь! - зашептала Устинья Гавриловна и сунула Марье какой-то узелок, который держала под легкой шалью. - Перетряхивать опять, сказывают, меня седни будут... Последнего решить хотят! А тут добришко кой-какое. На тебя на одну вся надежда!
Марья растерялась:
- Куда ж я спрячу?
- А туда же, Марьюшка, где ваше схоронено!! Небойсь, у Власа потайники водятся, не то, что у моего Никанора!
- У нас ничего спрятанного нету! - огорченно и обиженно ответила Марья. - Мы не прятали!..
- Ой, девонька! Ну, как хошь, а сунь куды-набудь, выручи!
Сверток остался у Марьи, возбудив в ней тревогу и недоверие.
4.
Три человека стояли пред толпою и, охрипнув от крика, бились над простою и понятною целью: надо было разбить мужиков на бригады.
- Вот у Петрушину падь ступайте шешнадцать плугарей. Выходи шешнадцать! - кричал один. И ему в ответ:
- Петрушину опосля! Петрушина пущай обсохнет!.. Начнем с релки, от Журавлиных бугров!
- От Журавлиных самое сподручное, - гудели в толпе.
- Подчиняйтесь, скажем, распоряжению совета! - кричал другой. - Доржите, блюдите, ребята, тисциплину! Што приказано, так без гырготни и хаю! Сполняйте - и все!
Третий срывал шапку с головы и хлопал себя по коленям:
- Эх, черти! Сколько времени зря проводим!.. Ну, черти! Ну, дьяволы!
Солнце стояло высоко. Грелись в ленивой синеве белые облака. Разворачивался, яснел и улыбался полный, веселый день.
Васька выскочил из толпы, присунулся к трем и ожесточенно проорал:
- Давай мне других коней! Давай справных!.. Я что на таких лешавых скотиках копаться буду?.. Меняй мне упряжку!
- Товарищи! - замахал руками один из троих, и остальные двое повторили его жест. - Товарищи коммунары! Соблюдайте порядок!.. Катитесь, черти, шешнадцать работников у поле!
День яснел, и упругая синева гулко вбирала и себя крики.
Были первые недели жизни и трудов коммуны "Победа коммунизма". Всюду шли споры, везде бурлили, порою страстно и горячо о пустяках, о самом простом и привычном. Правление коммуны разрывалось, не поспевая наладить порядок и установить прочную, крепкую, настоящую работу.
Но это было только в самые первые недели, в самые первые дни жизни коммуны. Ибо скоро сколотилось крепкое и дружное ядро коммунаров. В правление коммуны пришли один за другим ребята и кой-кто из поседевших уже мужиков. Пришли и сказали:
- Ну, этак-то, товарищи, не пойдет у нас дело! Беспорядок!
- Беспорядок! - огорченно и немного сконфуженно согласились председатель и завхоз.
- Давайте совместно дело устраивать!.. Обчими силами, по-коммунарски!
- Вот это ладно! Давайте!
И при первом же после этого мелком столкновении на раскомандировке, когда кто-то плакался на плохой хомут, а другой ругал расхлябанный и неналаженный плуг, раздался властный и нетерпящий возражений и споров окрик. Коммунары изумились, остолбенели, подобрались. Коммунары обступили приказывающего, властного, зашумели:
- Чего кричишь?
- Командер! Дурочку такую брось!.. Подданных тебе тута нету!
- Командуй в другом месте! Над дураками!
Шум разросся. Он взметнулся десятками дюжих, горластых криков. На шум собрались, побросав кой-какую работу, другие, возившиеся по-соседству коммунары. Прибежали, разжигая в себе захлестывающее, подмывающее любопытство, бабы. Прискакали ребятишки.
И под открытым небом, на широкой улице, внезапно, без всяких повесток и оповещений, состоялось собрание. Посыпались жалобы и сетования на всякие житейские мелочи и пустяки. Как на суматошливом сходе, кроясь за спиной других, заорали несуразное и непутевое крикуны. Но вокруг правления коммуны сразу образовалось дружное и напористое ядро. Крикуны и бузотеры с пугливым изумлением почувствовали, что отпор им идет от сплоченной и согласованной кучки, что кучка эта растет и забирает силу и что с ней зря не поспоришь.
Марья со стороны, не мешаясь в толпу, присматривалась ко всему, что происходило в этот день. И ушла с этого собрания, происходившего под открытым небом, раздраженная, негодующая, но чем-то втайне смущенная:
- Шалыганы! - с пренебрежением и злобою сказала она вечером ребятам. - Орут, орут, а работа стоит! Никаких толков!.. Им бы, без спору, пахать да пахать, а они вот что!.. Раззор!
Филька возился молча с чем-то у порога и ничего не ответил. Но Зинаида, сверкнув молодыми, крепкими зубами, весело откликнулась:
- А с Петрушиной падью, сказывали ребята, к завтрему, к обеду управятся! Взялись дружно!
- Дружно! - передразнила мать. - У вас дружно-то в столовке из чашки ложкою хлебать!.. Работа! Как завели эту коммуну, так все и стоит, ни с места!.. Рази этак-то, к примеру, у нас бывало? Влас об этую пору уж отпахивался!.. А тут...
Марья махнула рукою и ожесточенно рванула с полки самовар.
- А трактор? - брюзгливо и по-взрослому снисходительно вмешался Филька. - Не видала ты, как интер жарит? Погляди!
- Трахтор... - приостановилась мать, прижав к животу тусклый самовар. - Вот спортится, а кто ладить его станет? Трахтор-то ваш - не мужичьи руки! Кака-нибудь заминка выйдет, и сядет коммуна с ем!..
...Трактор многим не давал покою. Когда впервые выехал он в поле и три лемеха рванули жирные широкие пласты земли, мужики, в настороженности и ожидании шедшие следом за машиной, приостановились и нелепо, ненужно, но добродушно и ласково выругались. Васька подскочил к трактористу, когда тот провел первую четкую борозду и объезжал полем, налаживаясь прокладывать вторую, подбежал и восхищенно заорал:
- Той!.. Паря, погоди! Дай мне за колесо подоржаться!.. Ну, дай, сделай такую милость!
- Отстань, не вяжись, Васька! - зашумели окружающие.
- Куда ты на машину? Чувырло спортишь!..
Тракторист блеснул улыбкой и покачал головой. Васька разочарованно и сконфуженно отскочил в сторону.
- Я научусь! - погрозил он кому-то. - Увидите!..
Вокруг трактора по коммуне и в ближайших деревнях шли большие споры. О тракторах в этих местах только слухом слыхали, но видеть их не видывали.
Первый выезд в поле гудящей машины, на которой чужими буквами стояло знакомое слово "Интернационал", развязал языки. И неожиданная выходка Васьки рассмешила и озадачила коммунаров.
5.
От Власа не было никаких вестей. Правда, уходя, он наказывал Марье:
- Ты не хлопочи! Коли если не объявлюсь в скором времени, не тревожься! Не сгину!..
Но Марья тревожилась. Она не знала толком намерений и планов мужа, она только смутно представляла себе, что Влас подался на новые места, пошел устраиваться где-нибудь получше. Чуялось ей, что хлопочет он в городе, а о чем хлопочет, не ведала, не понимала. Порою она почему-то воображала, что Влас бродит по тайге, как в те давно ушедшие, скорбные и страшные годы. Казалось ей, что мужик в сердцах на новые порядки бросился куда глаза глядят, ни о чем не думая, не хлопоча о будущем, об устройстве семьи. И тогда ее охватывала хозяйственная тревога, она на мгновенье забывала о том, что старого хозяйства вовсе и нет, а на месте него колхоз, коммуна, общее, - и угнетала себя тоскою о всяких домашних мелочах.
- Вот изгородь бы, ребята, надо в Мокрых Лугах обладить, а то подойдет время, стравят покос-то! - говорила она озабоченно детям, а те смотрели на нее насмешливо и качали головами:
- Дак кто травить-то будет?! Покосы теперь колхозные, общие!
- Никакие изгородей!..
Марья приходила в себя. Сконфуженно и сердито вспоминала она, что ведь хозяйства-то и впрямь нету, того, прежнего хозяйства, о котором сердце болело, к которому душа лежала. Она вздыхала. Мысли ее уплывали к прошлому, к Власу. И в мыслях этих были горечь и обида.
Иногда Марья при детях начинала жаловаться на свою судьбу. И дети, скупо и вяло слушая ее, были в такие минуты какими-то чужими и холодными.
- Бесчувственные вы! - разражалась она обидчиво. - Никаких понятнее! Вот и об отце не пожалеете!
- А что об им жалеть? - взъелся как-то Филька. - Он зачем бросил все?
- Зачем?! - всполыхнулась Марья. - У его сердце изболелось, на этакое глядючи! Наживал, наживал своим горбом, а тут все прахом пойдет!
Зинаида, чинившая какое-то тряпье, отставила руку с иглой и наставительно сказала:
- И вовсе ничто прахом не идет! В правленьи говорили: если план выполним, посевной, будем тогда и с хлебом, и со всем. Вся коммуна!
- Пла-ан!.. И слова-то не христианские завели! - вспыхнула Марья и сразу перевела на свое. - Об отце окончательно вы, ребята, забыли!
Тогда Филька, разрывая тринадцать весен, лежавших над его светлой встрепанной головой, и сразу вырастая и мудрея, засверкал глазами и раздул ноздри:
- Отец!.. Тятя без пути ушел! Он от этих самых кулаков ума набрался! Пошто он бросил все? Пошто вместе со всеми не остался?
- Нам только срам от этого! - сурово вмешалась Зинаида, поддерживая братишку. - Вроде кулаков... лишенцев.
- Ах, беды! - всплеснула руками Марья и не знала: заплакать ли ей, или изругать непослушных поперечных детей. И, заглушив в себе горечь и негодование, только пригрозила:
- Вот, даст бог, Влас устроится где по-хорошему и вытащит нас на новое житье. Бросим тогды эту коммуну!
Но ребята снова взглянули на нее насмешливо и укоризненно и оба дружно заявили:
- А мы отседа никуда не поедем! Тут нам не худо!
- Не худо, мать!..