6.
Пашни чернели взрыхленной, причесанной землею. Пашни тянулись во все стороны сплошным полем, без межей, без вех, без изгородей.
Коммунары, выходя в поле, оглядывались на восток, и на запад, и на юг - и всюду видели свою, общую неделенную землю. И коммунары, пряча непривычную, какую-то тревожную радость, ласково шутили о земле, которая раскинулась широко, как барыня, как стародавняя купчиха.
Иной раз, завидя за рубежом коммунарских пашен одинокого пахаря, крестьянина соседней деревни, в которой осталось много упорных и неподатливых единоличников, коммунары весело пересмеивались, и кто-нибудь, чаще всего Васька, задорно кричал:
- О-эй! Помешшик! Орудуешь? Одному-то, гришь, сподручней?! Ну, копайся, тужись, помешшик!.. Ковыряйся!
Одинокий пахарь не отвечал на насмешливые крики. Он только оборачивался в сторону коммунаров и неоглядной шири земли и украдкой сумрачно посматривал на шумливых соседей.
Соседняя деревня настороженно следила за жизнью коммуны. Из соседней деревни приходили мужики, забирались на кухню, в столовую и цепко оглядывали: как там и что. И еще острее и напористей вглядывались они в рабочий распорядок коммунаров. Или ходили возле сараев, где хранились машины, щупали стальные и чугунные части и, словно обжигаясь об них, быстро отстранялись и говорили, отвечая на собственные мысли:
- Ежели, конешно, с умом действовать, то больших делов наделать можно!
- А мы, думаешь, не с умом? - обижались коммунары. - У нас, значит, делов больших не будет?
- Как сказать... Неизвестно. Кабы на себя робили, а то...
- На кого же мы, как не на себя? Чудак!
- Не знаем! Не знаем! - хитро прибедниваясь и стараясь казаться простецами, уклончиво и загадочно отвечали мужики.
Кто-то из соседей единоличников пришел в правление коммуны:
- Вот вы камуна... Помогите, товарищи! Семян нету. Можно сказать, на пропитание жизни нехватка, а об семенах - одно скажу, горюшко!
Председатель озабоченно наморщил лоб.
- Туго у нас, брат, у самих. Мы нонче более шестисот гаек поднимаем. Самим не хватит!
Мужик оглядел стены, увешанные плакатами, и зло усмехнулся:
- Натрепали: ка-му-уна! Она, мол, усякую подмогу даст мужику, хрестьянину! А выходит так: прежде я бы пришел, к примеру, к Некипелову, к Никанору, он бы без разговоров до осени ссудил... Ну, вытряхнули вы его, а у самих кишка слабая!
- Скучаешь о кулацком режиме? - строго спросил счетовод.
- Об справедливости! - угрюмо отрезал мужик. - Я режимов никаких не знаю. Знавал умного да понимающего мужика, у которого от ума его и способностей капиталы были. И, значит, который всей волости помогал... А хто он: по-вашему, кулак, али еще как-нибудь, этого я не дознавался.
Счетовод вырос над столом, над хаосом книг и бумаг и веско определил:
- Подкулачник!.. Форменный и патентованный ты, дядя, подкулачник!
Председатель сощурил веселые глаза:
- Погоди! Обрастем мясом, не хуже Некипелова твоего всей волости помогать будем!.. Погоди!
- Навряд ли! - непреклонно посомневался мужик. - Видать, отощаете, когды съедите все, што от казны да от хресьян коих заполучили!..
После ухода этого посетителя в конторе угнездилось странное молчание. Председатель врылся в какие-то ведомости. Счетовод раскинул широкий разграфленный лист бумаги и сосредоточенно стал проставлять четкие цифры. Молчание нарушила Феклуша.
- Степан Петрович! - сказала она, слегка вспылая слабым смущеньем. - Пойдет ведь теперь этот мужик трепать всякое про коммуну!
- Пущай треплет! - поморщился председатель, кинув на Феклушу недовольный взгляд.
- Два раза ставили на собранье вопрос, - оправилась, осмелела девушка. - Два раза на счет помощи единоличным... Про трактор, чтобы выехать с им в Покровку. И ничего до этих пор...
Снова наступило молчание. Счетовод прислушался к этому молчанию, отодвинулся от широкого разграфленного листа, назидательно и веско промолвил:
- Трактор - машина сложнейшая и дорогая! Да. Им дорожить надобно. С осторожностью. Вообще - бережно! Отнюдь не кидаться во все стороны!..
7.
Устинью Гавриловну, наконец, решили выселить окончательно. Она поспешно собралась и перед отъездом зашла к Марье. Наскоро поплакав, пожаловавшись на новую свою беду, она напомнила:
- Марьюшка, достань-ка мне узелок-от мой!
Марья вздохнула и направилась к своему сундуку. Но в это время неурочно и нежданно вернулся домой Филька. Парнишка подозрительно и враждебно поглядел на Устинью Гавриловну и молча прислонился к притолке двери.
- Ты што, Филя? - спросила мать, выпустив из рук крышку сундука. - Али што забыл?
Устинья Гавриловна сладко заулыбалась и с притворным добродушием заметила:
- Хлопочет! Мужик настоящий! Опора тебе, Марья!
Филька насупился и даже не взглянул на старуху.
- Чего она тут шляется? - грубо спросил он.
У Марьи от неожиданности подкосились ноги. Присев на сундук, она протянула руку в сторону парнишки и крикнула:
- Окстись!.. Сдурел, Филька? Ты што это говоришь?
- Говорю, - враждебно повторил Филька. - Говорю: гнать ее надо!
- Ай-яй-яй! - заохала Устинья Гавриловна, и вся сладость и вся ласковость слиняли с ее лица. - Царица небесная! До чего парнишка дошел! Без уваженья к матери!.. Страм, стыд! Ай-яй-яй!
Марья вспыхнула:
- Како тут уваженье?! Што мать, што собака - все едино!
Отлипая от двери и не слушая ни матери, ни нежеланной гостьи, Филька прошел на середину избы и погрозил кому-то кулаком:
- Здеся коммуна, - повторяя чьи-то слова, веско промолвил он. - А она - зловредная кулачиха! Постановлено, чтоб выезжала, ну и не шляйся!..
- Ну-к, я пойду! - обиженно и гневно заявила Устинья Гавриловна.
- А узелочек?.. - замахнулась Марья и испуганно осеклась: старуха метнула в нее предостерегающим, пылким взглядом.
- Пойду! - многозначительно повторила Устинья Гавриловна. Она направилась к двери. Филька настороженно и подозрительно посмотрел на нее и что-то пробормотал. Марья суетливо поспешила за старухой:
- Ужо провожу тебя, Устинья Гавриловна!
Проводив старуху, Марья быстро вернулась в избу. Здесь она кинулась к Фильке и стала кричать на него истошно и плаксиво. Парнишка молчал и, хмуря белесые брови и наклонив упрямо голову набок, слушал ее. И филькино молчание хлестало Марью пуще кровной и въедчивой обиды.
- Нет на вас, гадов, управы! - задыхаясь, в заключение прокричала Марья. - На людей хуже псов кидаетесь! Вот беда, отца тута нету, взгреб бы он тебя, отстегал бы ремнем, выбил бы дурось из головы!..
- Бить теперь не позволят! - отозвался, наконец, Филька и усмехнулся криво и зло.
- Не поглядел бы Влас! Исхлестал бы в кровь!
- Ладно! - буркнул Филька и вышел из избы.
Марья немного успокоилась, прислушалась к филькиным шагам, когда они затихли, открыла сундук и из-под самого низа достала сверток, который принесла ей когда-то Устинья Гавриловна. Она подержала его в руках, пощупала. Холстяная тряпка была туго обмотана бечевкой. Под холстяной тряпкой прощупывалось что-то твердое.
Марья задумалась. Вот сколько времени лежал у нее этот сверток и ее нисколько не томило любопытство, а сейчас потянуло посмотреть, что это сберегла Устинья Гавриловна, об чем она так взволновалась, когда помешал Филька?
Прощупывая сверток, Марья вздохнула и решилась: она уцепилась пальцами за концы бечевки и стала распутывать узел. Узел плохо поддавался неумелым усилиям Марьи, и чем труднее было ей распутать, распеленать сверток, тем жарче жгло ее нетерпение, томило любопытство.
Когда бечевка, в конце-концов, сдалась, и узел был развязан, когда холстинка распахнулась и из-под нее выглянули какие-то бумажки, Марья разочарованию сморщилась. Не то думала она найти здесь! Не то! На всякий случай развернула она и бумажки. Какие-то печатные, некоторые хрустят, как деньги, нарядные, с узорами. Кто их знает, что они значут? Под самым низом, тщательней других были завернуты две маленькие книжечки. И Марью удивило: к чему было прятать такой пустяк?
Удовлетворив свое любопытство, она снова, попрежнему, завернула бумаги в холстинку и обвязала бечевкой.
"Кто их знат, к чему это?", подумала она недоуменно и разочарованно: "Кабы я грамотная, дозналась бы..."