- Беднота у нас тут совсем не организована. Своих правов не знает, от руководства делом коммуны стоит далеко. Надо бедноте укрепиться. Партия, товарищи, в деревне опирается главным образом на батрачество и на бедноту! Середняков, конечно, обижать не полагается и нельзя, но впереди всех в деревне беднота да батраки должны итти. А у вас тут как?..
- У нас тут обратное! - выкрикнул кто-то от дверей. Василий, услышав беспорядок, выскочил и замахал руками:
- Правильно! правильно!.. только - шш! не перебивайте, ребята, товарища! Не орите без времени!
- У вас тут обратно, - мотнул головой Зайцев. - И вот сегодня мы давайте начнем организоваться...
Зайцев долго и обстоятельно объяснял собранию, для чего и зачем бедноте и батракам следует организоваться и сплотиться. Слушали его сосредоточенно и внимательно. Слушали, соблюдая тишину, только изредка кто-нибудь не выдерживал и перебивал вопросом, и тогда выскакивал Василий, махал руками и шипел на нарушителя порядка:
- Шш!.. шш!.. Помолчите, граждане ребята!..
После Зайцева сразу предложили собравшимся высказываться. И первым, немного поломавшись, выступил Артем.
- Превеликое спасибо партейной ячейке, - сказал он, полуобернувшись к Зайцеву, - что она помочь дала собраться нам, этому сходу, собранию, значит. Получили мы этак, товарищи, нынче ход и давайте соединяться на дальнейшее!.. Не было, видать, до сей поры нам вниманья, ну, не понимали и мы сами своих окончательных правов. Теперь давайте об себе думать, об своих правах!..
- Кто же тебя твоих правов решал? - возмущенно выкрикнул Степан Петрович, сидевший за столом рядом с Зайцевым.
- Не мешай говорить! - одернул его Зайцев.
- Кто, спрашиваешь, решал правов? - уцепился Артем за выкрик Степана Петровича. - А первее всего темнота наша и малограмотство! И кроме прочего - вы, наши коноводы... Отчего вы нам раньше не растолковали насчет всего подобного?
- Отчего? - не выдержав, подскочил Василий, все время порывавшийся помочь Артему ярче и сильнее выразить его мысль.
- Оттого, - продолжал Артем, возбуждаясь своими словами, поощрительным выкриком Василия и напряженным вниманием собравшихся, - оттого, что если взять тебя, к примеру, Степан Петрович, то ты сам из середняцкого круга, мурцовки ты никогда, как мы, не хлебал, и жисть у тебе происходила завсегда сытая и гладкая.
- Ну, загнул!.. - криво усмехнулся Степан Петрович. - Ты еще меня в кулаки запиши! Валяй!
- Об кулаке никто не говорит, в кулаках тебя, Степан Петрович, никто не считает. Что напрасно говорить! А душа все же у тебя не бедняцкая... Ты возьми любого из нас - мы все на один фасон! У всех по единой рубахе, да и то по латанной-перелатанной...
- Справедливо!.. Правильно!.. Истинная правда!.. - ободрили Артема со всех концов.
- Мы все на один фасон! Конешно! - подожженный сочувствием и поддержкой собрания, повторил Артем. - Мы один другого наскрозь видим... Вот послухай-ка Василия, дружка моего, товарища, об его приключении с сеном, значит, с Галкиным, заимощником...
- Давай, Артем, я сам сказану!.. - пылая нетерпением, вмешался Василий. - Сам, брат, своелично бедняцкому собранию докладать стану!
- Сам?.. - приостановился Артем, словно прислушиваясь к своему чему-то, внутри себя. - Ну, коли сам... Значит я кончаю, товарищи! Даю очередь Василию!
7.
Василий, стремительно расталкивая тесно сгрудившихся мужиков и баб, пробрался к столу. Василия подгоняло нетерпение. Его порывало говорить, высказаться. Сказать этим собравшимся, своим, знающим его издавна, сказать обо всем, что накопилось, что накипело. Ему казалось, что вот стоит только выйти и начать говорить, и он все скажет, и его будут слушать с жадным сочувствием и пониманием, его будут прерывать одобрительными возгласами, его станут хвалить. Но, очутившись перед сотней глаз, пытливо и выжидательно впившихся в него, он сразу обжегся смущеньем, он почувствовал, что во рту у него пересохло и слова стали поперек горла.
- Говори! - сказал ему подбадривающе Зайцев. - Тебе дадено слово.
- Товарищи! - хрипло выдавил из себя Василий. - Товарищи! Как, значит, взялся я за корма...
- Ты смелей, Василий, - крикнули от порога. - Не робей!
Василий воспринял этот крик, как меткий и больной удар. Он поднес руку к подбородку, почесал редкую щетину бороды, проглотил с трудом слюну.
- Не с привычки я, ребята... - криво усмехнулся он и опасливо оглянулся по сторонам. - Я не робею, а не с привычки, значит...
- Шпарь, и все!
- Ты не тяни, - поглядел на него с усмешкой Степан Петрович. - Засох у тебя язык-то, што ли?
Тогда Василия сразу прорвало. Обернувшись к Степану Петровичу, он почти угрожающе поднял руку.
- Я не учен... Разговаривать-то где мне было обучаться? Ну, я как могу. И скажу об нашем бедняцком деле. И о сокрытии кулаков... Обо всем скажу!
- Скажи! Скажи, Василий! - сразу зашумели со всех сторон. И Василию от этого шума, от этих возгласов стало внезапно легко и удобно. Пришли слова, которых еще за минуту до этого трудно было отыскать, прошло смущенье, окреп голос.
Василий воодушевился и рассказал про свои мытарства. Он подробно и образно представил, как с ним разговаривал Степан Петрович, как приняли его в сельсовете. Он пояснил, кто такой, по его мнению, Галкин.
В избе-читальне стало жарко. Коммунары слушали Василия с тугим, упорным вниманием. У коммунаров раскраснелись лица. Задние надвинулись на тех, кто сидел впереди на лавках, и сдавили их. Кто-то тяжело сопел. Кто-то крякал, словно прочищая горло для крика. Зайцев, захватив двумя пальцами кончик уха, весь повернулся к Василию. Степан Петрович налег всей тяжестью своего тела на парусиновую сумку и хмуро усмехался.
- Поэтому, товарищи бедняки и батраки, - закончил Василий, - желаем мы просмотр сделать середняков... Поскрести желаем их: не выскочит ли у кого кулацкая морда!.. Желаем перешерстить! До самого грунта! Вот!..
Слова Василия были покрыты ревом одобрения. Его выступление как бы прорвало плотину. К председательскому столу сразу подскочило несколько человек, рвавшихся высказаться и требовавших себе слова. Зайцев замахал на них руками:
- Порядок! По порядку, товарищи!.. Нельзя сразу всем!
Порядок установить удалось не скоро. И когда шум немного утих, когда один за другим стали выходить к столу и высказываться коммунары, бедняки, которые никогда раньше ни на каких сходах и собраниях не разговаривали, когда почувствовалось, что что-то сдвинулось с мертвой точки, Степан Петрович сжал свою брезентовую сумку, широко раскрыл глаза и наклонился к Зайцеву:
- Видал ты! Заговорили-то как!.. Откуль и берется?!
Зайцев досадливо сморщился и торопливо заметил:
- Проморгал ты их! Не видал ранее-то... Вот и удивляешься теперь.
- Ну и ну! - сожмурил глаза Степан Петрович. - Поди ж ты!..
Глава шестая
1.
На стройке, где работал Влас, случилось несчастье. С лесов сорвался рабочий и расшибся.
Влас видел, как рабочие подхватили раненого и понесли его в барак. Пока ждали вызванной кареты скорой помощи, раненый был положен на койку. Он тяжело стонал, был в беспамятстве и порою дико вскрикивал.
Влас знал этого рабочего. Он недавно пришел из деревни, работа была ему непривычна, он был еще неповоротлив и неловок, как новичок, и часто в бараке над ним незлобиво трунили и весело шутили. И вот теперь лежит он полуживой, погибающий.
Власа взволновал и смутил вид раненого. Его поразили жалостью и болью слова фельдшера, сказанные мимоходом, когда рабочего уносили:
- Конченый человек!
- Вот беда-то, - горестно воскликнул Влас. - До чего человека-то довели.
Стоявшие поблизости рабочие насторожились:
- Как это довели?
- Очень просто! - раздраженно и угрюмо объяснил Влас, - был бы парень при своем деле, у хозяйства, не надо бы ему сюда поступать, он бы и жил себе, горюшка не знал бы...
- При своем деле? А он разве при чужом стоял?
- Он, выходит, по-твоему, на хозяина работал, по-старинке? Так выходит?
- Деревенский он, хрестьянин... В город-то не от сладкой жизни пришел, - в сердцах сказал Влас и оглянулся.
Его окружали рабочие, те самые, кто рядом с ним трудились на постройке. Те самые, с кем он встречался каждодневно, с кем делил он и труд и досуги. К кому он уже стал привыкать, с кем начал сживаться. Сейчас у них лица пасмурны, неприветливы и враждебны. Они смотрят на Власа чужими, холодными глазами. Власу стало не по себе.
- Я по себе понимаю, - глухо добавил он, оправдываясь. - Мне бы орудовать на земле, чтоб горела работу, а я сюда, между прочим принужден податься... Так и он...
- Экий ты упрямый! - вывернулся откуда-то Савельич и покачал укоризненно головой. - Уперся ты на одном, да и прирос! Кто тебя гнал сюды! Ты сам по дурости своей от хозяйства ушедши.
- Хозяйства моего не осталось теперь! - сверкнул глазами Влас. - В камуне оно горит, вот оно где, хозяйство-то!
- Горит? С чего это ты взял?
- Ты видал?
- С чьих слов болтаешь, Медведев?
- Со своих... - нерешительно ответил Влас и как-то весь сжался. - У меня своя голова на плечах.