- Своя ли? - привскочил Савельич и сожалеюще вздохнул. - Э-эх, Медведев, Медведев! Ты сколько времени тут работаешь с нами? - кажись более двух месяцев будет! Пошто ты бирюком таким ходишь? Пошто в тебе товарищества мало? Люди округ тебя, милый мой, одно говорят, а ты - наоборот! Люди скажут тебе: белое, а ты брякаешь: черное!.. Неужто ты умнее всех?! Оглянись ты, парень, погляди на нас - мы, милый мой, тоже с головами, тоже кой в чем кумекаем... А у тебя выходит все этак, вроде того, быдта мы все врем! Напроходь врем!
- Верно, верно, Савельич! Послушать Медведева, так мы, значит, круглые дураки!
- Упрямый он! Поперешный!
- Ты послушай, Медведев, Савельича! Он старый человек, а мозга у него светлая!..
- Очухайся!..
Вокруг Власа волновались его соседи по койке в бараке. Это были уже почти такие же по работе свои люди, как в деревне стародавние соседи. И эти свои люди напирали на него, подступали к нему вплотную. Он смутился. Он сильнее, чем когда-либо, почувствовал какую-то обиду оттого, что его не понимают, что он не совсем свой здесь. Но вместе с тем в этом дружном и горячем натиске на него он ощутил что-то новое, чего раньше еще не было.
- Я, ребята, никого дураками не считаю и чтоб, скажем, задаваться мне... - сильно сжался он и спрятал глаза. - У меня мнение такое... Как я сам видевши у себя в деревне... Почему, - повысил он вдруг голос и поднял голову, - по какой причине мне утеснение сделали? Я сам кровь за власть советскую проливал! Я за землю, за спокос да за хозяйство свое с Колчаком дрался! А вышло мне что?.. Вот я поэтому...
Влас оборвал внезапно и смолк. Вокруг него некоторое время стояла тишина. Прорывая эту тишину, из дальнего угла барака, семеня ногами, легонькой перевалкой подкатился широкоплечий, длиннорукий мужик. Бритое лицо его с прищуренными глазами было лукаво, рот улыбался, желтые зубы поблескивали, как у хищного зверька.
- Дружок! - потянулся он к Власу. - Ты, значит, связчик мой! Я ведь тоже Колчака бил! Как же! У меня двух, а может, и трех ребер нехватает, вышибли гады!.. Правильные твои слова, дружок!
- Одобряешь? - насмешливо спросил Савельич. - Одобряешь, Феклин?
- Одобряю! Уполне... Все истинная правда, что он говорит! Я - партизан! Я, брат, понимаю!
Влас вгляделся изумленно в Феклина, неожиданно пришедшего ему на помощь. Феклин ему почему-то не понравился. Не понравились его лукавые, бегающие глаза, его усмешка, вся его повадка. К тому же его озадачили насмешливые слова, с которыми обратился к Феклину Савельич. У Власа прошла охота продолжать разговор. Он пробормотал что-то невнятное и пошел из барака.
В обеденный перерыв к Власу подошел плотник Андрей, который изредка читал в бараке вслух газету.
- Медведев, - сказал он, - мы тебя в комиссию поставили. Разбор происшествия будет, несчастья... Как ты болтаешь, что человека до увечья довели, то вникни совместно с другими в обстоятельства и в положение, а потом уж и толкуй.
- Я непривышный в комиссиях! - вспыхнул Влас. - Брали бы кого полегше!
- Ничего, и ты сдюжишь! - непреклонно отрезал Андрей. - Это тебя группком ставит, отказываться не должен.
Когда Андрей отошел от Власа, последнего окликнул давешний партизан Феклин.
- Стой-ка, мужик!... Правильно ты говорил! Резонно!.. Давай потолкуем.
- Об чем это?
- Об разном... - неопределенно сказал Феклин и оглянулся с опаской и настороженно.
- Об разном, - повторил он. - Только надо бы где-нибудь подальше от этаких, вроде старикана, начетчика этого, да Андрея. В секретности.
- Зачем же в секретности? - нахмурился Влас.
- Тайность!.. - пригнулся к нему Феклин, заговорив шопотом. - Подслушивают, доносят... Я и то дивлюсь тебе: и к чему ты этак прямо обо всем разговариваешь. Нельзя таким манером. Таким манером долго ли тебе влипнуть.
Влас налился холодною неприязнью к Феклину.
- В чем же мне влипать? Я ничего плохо не мыслю да не делаю.
- Нет, нет! - замотал головою Феклин. - Тут осторожно надобно. Потихоньку... Пойдем-ка куды-нибудь.
Ничего не понимая, но чувствуя, что неприязнь к этому липкому и навязчивому мужику растет в нем и укрепляется, Влас все-таки пошел за ним. Пошел, не будучи в силах преодолеть любопытства и желания узнать, о чем же станет с ним разговаривать по секрету Феклин.
2.
Несчастье на стройке взбудоражило не одного Власа. Десятки новых рабочих, как и Влас, пришедших недавно из деревни, волновались и обсуждали втихомолку и по-разному это несчастье. Откуда-то полезли, поползли темные слухи, приглушенные разговоры о том, что рабочий сорвался с лесов не по своей оплошности и не по небрежности, а по прямой вине строителей. Откуда-то шли объяснения этого несчастья, что, мол, строителям не жаль людей, что на постройке и впредь не переведется такой извод рабочих, особливо деревенских.
И кой-кто из новичков увязывал свои узелки и шел в контору за расчетом...
Феклин сказал Власу, когда они пришли в укромное место и вокруг них поблизости никого не было:
- Понимаешь, мужик, на убой нас всех, на погибель заманули сюда...
- Меня не заманивали. Я сам пришел.
- Стой. Не об тебе теперь речь. Ты погляди на других! Пришли хрестьяне от деревень, от земли, выгнатые новыми лешавыми порядками. А тут их заманули и замордовать совсем хотят!.. Вот одного уж угрохали. Думаешь, нечаянно эта беда с ним приключилась? Нет!.. Камитеты эти все партийные доспели! Может, парень где не этак-то, не по-ихнему сказал, они и решили его.
- Болтаешь ты без-толку! - остановил Влас Феклина.
- Не без-толку! Вовсе нет!... Сам сообрази, не маленький... Да ты вот в эту комиссию записан, которая обсматривать все дело будет, - обсмотри, обсмотри! Докажи народу, какую над им бессовестность делают.
Уставясь взглядом в землю, Влас молчал. Феклин как-то ниже осел на своих коротких ногах и вобрал голову в плечи.
- Ты должон понимать! - зло продолжал он. - Тебя самого раздели, всего решили!.. Меня вот так же... У меня хозяйство, мужик, было как игрушка! Четыре коня было - орлы, а не кони! Холмогорских кровей коровы! Хлебу я снимал достаточно: и себе хватало на пропитание, и на базар возил вдоволь. Слава богу, шушествовал чисто!.. У меня работники жили, не жаловались, не обижал я их... А теперь я куды? Теперь меня всего вытряхнули! Хошь по-миру иди!.. Да спасибо добрым людям, на край света уйтить не пришлось!.. У нас с тобой одна беда, мужик!
Влас быстро, как подстегнутый, поднял голову:
- Видать, не одна!.. Ты что ровняешь меня с собою?.. Не отпорен я, - действительно, ушел я от хозяйства. Так я ушел-то не выгнатый, а по мнению своему! Не по душе мне порядки пришлись!.. Ты не ровняй. А у тебя богачество вот какое было, тебя прижали!.. Не одна, паря, у нас с тобою, видать, беда, не одна!..
- Ну, все едино! - заторопился Феклин и пытливо заглянул Власу в глаза. - Все едино так ли, этак ли, - а не сладко тебе...
Влас промолчал.
- А коли не сладко, - цепляясь за молчание Власа, продолжал Феклин, - так ты пойми... - И он снова втянул голову в плечи и сверкнул глазами:
- Пойми, конец им все равно будет!.. Будет!
Власа как будто что-то внутри толкнуло. Ему почудилось, что он уже слыхал эти слова. Вот эти же самые слова, сказанные с такою же уверенностью и так же зло. Влас напряг память и вспомнил: Никанор Степаныч Некипелов. Это он так же втолковывал свои мысли, свои чувства. И, вспомнив Некипелова, Влас весь подобрался, с ног до головы оглядел Феклина, как бы по-новому запечатлевая в себе его облик, и, оборвав его, резко, как-будто некстати, спросил:
- Лошадей-то, говоришь, четыре было? А сколь работников держал?
Феклин почуял в голосе Власа недоброе, заморгал глазами и тускло улыбнулся:
- Четыре, четыре, браток!... А работников - как приходилось. Ну, не боле трех... Не боле!.. Да это разве к разговору идет? Я тебе по-совести говорю, мочи нет при этаких порядках. Зажали всех, округом партейные, а первее всех у них жиды... И говорю тебе я: будет им конец! Надо только, чтоб народ понял все, как оно есть...
- Ты про какой народ говоришь? - в упор спросил Влас. - Про этаких, вроде тебя, у коих мошна была тугая, да ноне вытряхнута? Ну, это, паря, не народ
- Я про весь народ... Про православный, верующий... - с легкой опаской вглядываясь во Власа, пояснил Феклин.
- Об чем толкуем? - жестоко осведомился Влас. - О каком деле? Какой ты мне предлог даешь?
У Феклина на бритых щеках зажглись яркие пятна. Ноздри его задвигались, заходили, как у загнанной лошади. Пальцы сжались в крепкий кулак.
- Предлог... Да нет... Это я так, по душам с тобой разговориться пожелал... Жалко мне парня-то, который расшибся. Боле ничего. Может, в другой раз...
- Да стоит ли в другой раз? - усмехнулся Влас.
Феклин поднял голову и, прищурив глаз, неопределенно и загадочно сказал:
- Все может быть, все возможно...
И они разошлись молча в разные стороны.