5.
Артем жил рядом с Василием. В некипеловском доме, в горницах, где десятилетиями наливалась раньше и пухла Устинья Гавриловна, кипела теперь балахонская вольница, звенели крикливые бабьи голоса, пищали ребятишки.
Вместе с васильевыми тонкошеими и остроносенькими девчонками, как и на Балахне, бегали здесь мальчишки Артема, лазили по крышам и выворачивали кирпичи из-под высокого крыльца с точеными столбами.
И вечерами, в свободное время, Василий сходился с Артемом где-нибудь на куче сваленых бревен или на низкой длинной лавке, устроенной еще Некипеловым под окнами, и вяло толковал о том, о сем.
В те дни, когда Василий закрутился с кормовыми делами, он перестал было встречаться с Артемом по вечерам. Но после беседы в столовой он ухватился за балахонцев. Ухватился за Артема. Он поймал его вечернею порою во дворе, увел в угол и крепко насел на него:
- Ну, как же, Артем? Шуровать надо! Сказывал, перешерстить коих следует! Просмотреть народишко!?
- Надо! Без отказу надо, Василий!
- А как?
- Как?.. - Артем сморщил нос, словно собираясь чихнуть, - об этом понимающих ребят допросить придется. Партейных.
- Кто ж у нас из своих-то в партейных ходит? - озабоченно стал соображать Василий. - Петрован Михайловский, кажись, записывался, што ли?
- Не один Петрован! - напомнил Артем, - многие подобные состоят... В ячейку стукнемся, там поспрошаем, про все разузнаем. Помощь дадут там.
- Дадут? - почему-то недоверчиво переспросил Василий.
- Обязательно! - упрямо и уверенно подтвердил Артем. - Обязаны! На том сидят!
Партийная ячейка ютилась в пристрое возле сельсовета.
В ячейке Василий и Артем нашли почти всю партийную и комсомольскую головку в сборе. Красный огонек лампы сквозь закопченое стекло сеял тусклый и неверный свет. От красного огонька, от тусклого света тени по стенам шарились расплывчатые и широкие. В сумраке низкого помещения от этих теней казалось многолюдно, казалось, что комната переполнена людьми и что в ней некуда ступить новому человеку. Но Артем и Василий вошли сюда свободно, у стола на скамье нашлись для них места. И прежде чем сесть, Василий и Артем враз громко сказали:
- Здравствуйте-ка!
- Здорово!
На них оглянулись, и кто-то ответил:
- Здравствуйте, здравствуйте!
Василий и Артем сели и стали тихо слушать и ждать.
За столом спорили. Коротко остриженный молодой парень тыкал пальцем в лежащую перед ним книжку и сердито кричал:
- По директивам!
А перегнувшийся к нему через стол председатель коммуны Степан Петрович крутил головой и перекладывал из брезентовой сумки бумаги. Перекладывал их, равнял одну с другой, чтобы лежали ровно, невозмутимо твердил парню:
- Да и я по директивам! У меня свои, брат, директивы!
- Должен согласовать! - сердился парень. - Должен увязывать!
- Я увязываю. Вот в протоколе...
- А ты самовольством занимаешься! Знаешь, за это куда тебя потянуть следует?
- Знаю. У меня все записано. Оформлено, брат...
- Оформлено! - бушевал парень. - Протоколы! А протокол он твой - что? Бумажка, да и все!
Степан Петрович хитро ухмыльнулся:
- Выходит, товарищ Зайцев, что и директивы твои тоже вроде бумаги. Всего и делов!
- Как так? - опешил. - То партейная директива, а то - протокол. Не путай!
Василий придвинулся к Артему и тихо спросил:
- Новый какой-то. Откуль?
- Из города. Секлетарь поставленный.
- Жучит Степана Петровича.
- Стало-быть, заслужил!
Степан Петрович поглядел на них и тронул парня за плечо.
- Вы, ребята, по какому делу? - спросил Зайцев, поворачиваясь к Василию и Артему.
Артем всей грудью налег на стол и засверкал глазами.
- Слышь? - заторопился он. - Слышь, дела какие выходят: желаем пересмотр образовать! Перешерстить!
- Он пишется в середняках, - вмешался Василий, боясь, что Артем не так объяснит, как надо, - в середняках, а по размышлениям и поступкам он кулацкой породы!..
- Об чем вы, ребята? - насторожился Зайцев. - Не ясно мне. Ясности не понимаю.
- Ясность... - Артем посмотрел на секретаря, на Степана Петровича, а потом, вздохнув, сказал Василию:
- Валяй ты! Обсказывай.
- Я сейчас... - заторопился Василий. Он даже встал на ноги и начал скрести пальцами покрытый газетною бумагою стол.
- Почему такое получается? - покраснев от натуги и непривычки говорить перед внимательными и насторожившимися слушателями, заторопился он. - Неправильно! Пошли мы в колхоз, в комуну, бьемся, что наладить обчую жизнь, а другие подсмеиваются и вредят!
- Кто вредит?
- А кто больше? кулаки!
Степан Петрович притянул к себе свои бумаги и положил их деловито в сумку.
- Где ты, Василий, опять кулаков нашел? Бузишь!
- Их искать не надо! - опять выскочил Артем. - Они округом понасели! Сколь хошь их округом осталось!
- Буза! - махнул рукою Степан Петрович. Но Зайцев остановил его:
- Не мешай. Дай мужику высказаться. Не путай.
- Не путай, это верно! - обрадовался Василий поддержке со стороны Зайцева. - Мне спутаться недолго. Не привыкший я докладать...
Красный огонек прыгал и дрожал за закоптелым стеклом. Тени на стенах подплясывали. За столом стало сразу тесно: все сдвинулись поближе к Василию и Артему.
- Не умею докладать... Только скажу я вам, товарищи ячейка, что мы, беднота, балахонская мелкота да голытьба, еще своего полного голосу не имеем... Возьму я этот случай с Галкиным. Выходит, он, справедливо сказать, как собака на сене: ни себе, и другим. И с кем ни скажешь об этом, все за его заступаются! Вот ты, Степан Петрович!.. - Василий повернулся к председателю. - Вот ты меня сразу же отшил напрочь с этим делом. А потом в сельсовете этак же...
- Какое дело? Какой случай с Галкиным? - перебил Василия Зайцев.
- Эх! - огорчился Василий. - Неладно все у меня выходит. Стало-быть, я тебе еще не обсказал об сене! Ну, вот...
Путаясь и сбиваясь, Василий, наконец, толком и подробно рассказал о том, как он принялся добывать корма для коммунального стада, и о том, какие пришлось ему в этом деле встретить препятствия. Подробней и многословней всего он поведал о столкновении своем с Галкиным.
Слушали Василия молча и внимательно. Зайцев изредка переспрашивал что-нибудь, но не сбивал Василия, а помогал ему распутывать свою речь. Степан Петрович усмехался.
6.
Через два дня после разговора в ячейке в коммуне состоялось собрание бедноты.
Об этом собрании в коммуне и по деревне вспыхнули горячие разговоры. Когда часть коммунаров и крестьян узнала, что на собрание созываются только бедняки и батраки и что середняков туда вовсе и не зовут, по избам, по углам покатились темные и острые догадки. Дошли разговоры эти, догадки эти и до Марьи. Она налаживала корм скотине и с грубоватой ласковостью отталкивала нетерпеливую буренку, когда одна из женщин нарочито громко и весело прокричала:
- Ну, девки, бабы! беднячки да батрачки, налаживайтесь седни после паужина на сходку, на собранье!
Марья подняла голову.
- Пошто же это не всех скликаешь? - удивилась она. - Не все разве в коммуне одинакие?
Сначала никто ничего не ответил ей. Но затем тот же звонкий бабий голос задорно прозвенел:
- Значит, Марья, не совсем одинакие!
- Ростом, али рожей не вышли? - осердилась Марья и с досады толкнула корову. - Али чем иным?!
- Бедноту соединять будут, - примирительно объяснила соседка Марьи. - Василий да иные балахонские стараются.
Марья покрутила головой:
- Обчее, мирское, может быть, дело, всюю камуну надо бы собирать, Ладно ли это - одних в одну сторону, а других в другую?..
- Видно, так надобно...
Марья понесла домой горячую обиду. По дороге она встретилась с такими же обойденными женщинами. Она посетовала, поохала, те тоже закручинились. В бабьих охах и ахах пошли предположения и догадки.
- В камуне, слышьте, одних бедняков оставят! Тех, кои ничегошеньки с собою в мир, в обчий кошель, не принесли!
- Середняков просто безо всего выгонят, да и конец!
- Не может этого быть!
- Нет, девоньки, может быть!.. Все, все может быть!..
Слушки, догадки и предположения поползли по избам. А на третий день собрание бедноты и батраков состоялось.
Собрались в избе-читальне. Был вечер, и опять тускло горела лампочка и тени беспорядочно шарились по стенам.
Василий с Артемом устроились у двери и пропускали на собрание с разбором, оглядывая каждого пришедшего.
- Чтоб неподходящие какие не сунулись! - весело объяснил Василий.
- Одна чистая пролетария нонче на совет созвата! Безо всяких других которые! - вторил ему Артем.
Коммунары сходились возбужденные и заинтересованные небывалым собранием.
Тени густели и липли дружнее к стенам. Говор крепчал. Изба-читальня наливалась людским шумом.
Когда народу набилось полное помещение, и часы-ходики сдвинули свои стрелки к девяти, на собрание пришли Зайцев и Степан Петрович. Василий протолкался к ним сквозь толпу и возбужденно сказал Зайцеву:
- Зачинать надо! Полная собрания!
- Сейчас откроем! - согласился Зайцев. Был водворен порядок, и Зайцев, открывая собрание, объяснил, зачем оно созвано и чего должно добиваться: