Надо было все это срочно сообщить Фролу, чтобы успокоился, но сейчас он, даже узнав правду, все равно будет искать лещевую тропу, потому что, как говорила в таких случаях тетя Маша, Фрол на трехкилограммового леща уже "намылился", а это - все: можно его убить, разрезать на мелкие кусочки, истолочь в ступе, он опять соберется воедино, пойдет на речку и будет ловить леща. Раздумывая так, я даже не предполагал, насколько дорого дяде Фролу в самом недалеком будущем обойдется его упорство.
Шило в мешке…
Но отсидеться в столярной мастерской в эти тревожные дни мне не удалось.
Является как-то малышка Люся, вся сияет от радости и, как будто не было никакой надписи красным кирпичом по белому полю, заявляет мне:
- Боря, пляши!
- Письмо от мамы?
- Горячее, горячее…
- Телеграмма? Поздравление с Днем строителя?
- Совсем холодно… Перевод от мамы! На восемьдесят рублей!
Вот это да! В жизни мне мама такие деньги не присылала. Ну там двадцать, тридцать рублей бывало частенько, но чтобы восемьдесят? Откуда?..
- Покажи!
- Сначала танцуй. И учти, за добрую весть с тебя ириски.
Вот уж бабья порода! Из всего они обязательно выжмут маленькую пользу. Нет, чтобы порадовать человека бесплатно!
- Ладно, будут тебе ириски.
- Я хочу сейчас. Давай тебя на почту провожу.
- Это не обязательно.
- Но желательно.
Честное слово, до этого разговора я гораздо лучше думал о Люсе. А оказывается, она такая, как все. Правда, кое-какие соображения меня удерживали от резких слов.
- Ладно, пошли…
А соображения были немаловажные. Неожиданно для себя я сделал величайшее открытие века! Оказывается, кроме "теории относительности" для женщин, когда старшая по возрасту обязательно придирается к младшей, я еще открыл для них же теорию "хватательного рефлекса". Каким образом? Совершенно неожиданно, с помощью Люси.
Гордая и неприступная Лялька, которая после нашей ссоры и смотреть на меня ие хотела, вдруг дрогнула и выдала себя с головой. "Ура!" И еще раз: "Ура!" Оказывается, ей вовсе небезразлично, с кем я бываю и о чем говорю.
Тут я должен пояснить, что такое "хватательный рефлекс", например, у рыб. Когда ловишь спиннингом щуку, а у тебя блесна с грузком, то грузок с тройничком идет впереди, а блесна за ним. Так вот, щуки не блесну хватают, а грузок, "отнимают" его у блесны. Примерно то же самое происходит и у девчат.
Как-то я безо всякого умысла подошел к Люсе, наверное, только потому, что она говорила про меня хорошие слова. Понравилось, что ведет себя скромно. "Без взора наглого для всех, без притязаний на успех", как писал Александр Сергеевич Пушкин… Я ей помог инструмент поднести, а потом и раствор в ведерке. Люся так и засияла вся. Улыбка у нее расчудесная… Поговорили, вместе домой пошли, проводил ее до общежития. А сегодня как-то так получилось, что и на работу вдвоем отправились. Шагали весело, радостно, что-то такое пустое болтали, смеялись. Пожалуй, впервые за все последнее время на душе у меня хоть немного полегчало, а то прямо хоть волком вой.
Проводила меня Люся в столярку, сама пошла к бетономешалке готовить раствор. Я помахал ей рукой для настроения. Тут-то и налетела на меня Лялька. Злющая как гюрза! Глаза искрами сыплют, почище электросварки, губы - в полосочку. Сама раскалена, приложи спичку - вспыхнет.
- Ну, Борька! Всего от тебя ожидала, но чтоб у тебя оказался такой дурной вкус!.. Никогда тебе это не прощу!
Сначала я сник, но тут же разобрался, что к чему, и чуть было не подпрыгнул от радости. "Ага! - думаю, - проняло! Задело за живое! Оказывается, дела мои не так уж плохи! Вот я тебе, голубушке, все свои обиды припомню!" Вслух очень спокойненько ей объясняю:
- Видишь ли, Ляля, внешняя красота у человека всегда за счет его внутренней красоты. Красивые люди, как правило, глупы, потому что только на свою внешность и надеются, а красота у человека далеко не главное…
- А что же, по-твоему, главное? - спрашивает Лялька, а сама, сцепив зубы, слова как сквозь сито цедит.
- Так я ж и говорю: душа, - повторяю ей вразумительно. - Посмотришь, на вид вроде неприметная девчонка, а душа у нее самая прекрасная. И в людях разбирается лучше других…
Я видел, что Ляльке ужасно хочется отпаять такое, чтоб от меня только дым пошел. Но на этот раз, может быть впервые в жизни, ничего сверхатомного она не придумала, только бросила с угрозой:
- Ладно, живи как знаешь. Смотри, не ошибись…
Я испугался: а вдруг перегнул палку и теперь Лялька насовсем уходит? Догнал ее и ляпнул сдуру:
- Если ты что насчет Люси подумала, так это из-за тебя.
У-у! Что тут поднялось! Лучше бы рта не раскрывал. Все так хорошо уже налаживалось, по крайней мере сдвинулось с места, а тут… В общем, если я до этого еще как-то цеплялся за отвесные склоны и едва выглядывал из-за сыпучих карнизов, чтобы увидеть свое ненаглядное солнышко Лялю, то после признания насчет Люси рухнул безвозвратно на самое дно бездонной пропасти и там погиб в страшной пучине.
От слов моих Лялька дернулась, как будто ее вдоль спины протянули кнутом.
- Н…ну, знаешь! - только и сказала она и рассмеялась точь-в-точь, как смеялся Мефистофель в опере "Фауст": "Ха! Ха! Ха! Ха! Ха!" И словно пригвоздила меня к позорному столбу: - Не тебе надо мной опыты проводить!
Сказала и словно сквозь землю провалилась, а на том месте, где только что была, казалось, взвихрился синеватый дымок и запахло серой.
Как же я ругал себя и дураком, и болтуном, и простофилей. Когда ей насчет красивой души ввернул, вот тут бы и остановиться, нет же, черт меня дернул сказать: все, мол, из-за тебя.
Но сейчас мне было даже не до Ляльки: томительная тревога все больше охватывала меня: Люся передала мне извещение, в котором и обратный адрес, и фамилия, и имя - все совпадало, как будто перевод от мамы, а почерк - не ее… В чем дело? Случилось что? Тогда кто посылал деньги?
Люся почувствовала мою тревогу и тут же в меня вцепилась:
- Боренька, что с тобой? Тебе нездоровится?
- Здоровится, - сказал я, лишь бы не обижать ее.
Неожиданно выручил меня Клавдий Федорович, который как будто нарочно меня поджидал. А Люся, сама того не подозревая, помогла ему.
Медпункт помещался в старом доме, где и почта, и отделение милиции. Его не переводили в больницу, потому что здесь от нашей стройки было совсем близко. Клавдий Федорович стоял у входа в свой кабинет и, когда Люся сообщила ему, что мне нехорошо, тут же скомандовал:
- А ну, давай заходи, посмотрим, что у тебя.
- А я тут подожду, - попросила Люся.
- Подожди, дочка, подожди… Сейчас выясним, что у него.
Но едва я вошел в медпункт, сразу понял, что не зря стоял у входа старый фельдшер. В медпункте оказался незнакомый человек, плотный, круглоголовый, на вид моложавый, хоть у него и поблескивала в волосах седина. За ширмой, где Клавдий Федорович обычно прощупывал больным животы, сидел капитан милиции Дмитрий Николаевич Куликов. Сейчас он был без фуражки и без берета: странно было видеть его белый лоб, который резко отличался от загорелого лица. Все трое как-то подозрительно уставились на меня.
- Да ты и вправду что-то не в себе? - сказал Клавдий Федорович.
- Вот, - я протянул извещение, - перевод вроде от матери, а почерк не ее.
Круглоголовый человек в штатском торопливо встал навстречу:
- Не беспокойся, - сказал он. - Мать здорова. А перевод послал я… На покупку часов… Извини, что заставил поволноваться, но так надо.
Я молча уставился на него, ожидая объяснений.
- Сотрудник ОБХСС Атаманов Сергей Иванович, - представился мне круглоголовый и показал удостоверение.
Я хотел было сказать, что пока не собираюсь покупать часы, но о моем разговоре с Катей, видимо, знали не только ребята, но и Аполлинария Васильевна, и Клавдий Федорович. Попал в переплет… Что говорить, этот Сергей Иванович - человек предусмотрительный: если бы вызвали меня к Куликову в милицию и там сказали: покупай, мол, часы, - сразу бы у ребят подозрение, откуда, мол, разбогател? Не было ни гроша, да вдруг - алтын… Ладно, хоть мать здорова! Прямо-таки от сердца отлегло, хотя то, что без меня меня женили, в смысле участия в операции, - не очень-то грело…
- Ну, так что молчишь?
- Там Люся, девчонка со стройки, - сказал я. - Надо, чтобы она ушла…
- Да, да, верно, - тут же согласился Клавдий Федорович. - Сейчас я ее спроважу… Ложись-ка на кушетку.
Я послушно лег на кушетку, Клавдий Федорович задрал мне рубашку и сдвинул с пупка штаны, обнажив мой тощий загорелый живот, который у меня в жизни никогда не болел. Атаманов и капитан Куликов встали к стене так, чтобы со стороны входа их не было видно. Клавдий Федорович приоткрыл дверь.
Люся тут же ринулась в медпункт, но, увидев меня с голым пузом, остановилась у порога, с испугом глянула на фельдшера.
- Ничего страшного, - сказал Клавдий Федорович. - Видно, что-то не то съел. Час - полтора у меня полежит и придет.
- Я подожду, Клавдий Федорович, - тут же сказала Люся. - Может, его надо будет проводить.
- Ну вот, - недовольно сказал старый фельдшер. - Я ему буду клизму ставить, а ты - "подожду". Промою его, какой-нибудь гадостью напою и отпущу. Иди, работай…
Люся скорчила недовольную гримасу, потом улыбнулась, с игривым видом сделала мне пальцами какую-то "козу", крикнула: "Не забудь про ириски!" И исчезла.
- Просто не знаю, что в голове у этих девчонок! Даже в краску вогнала.
- А ты, парень, хват! - прикрывая дверь и накидывая крючок, сказал Клавдий Федорович. - То у него Лариса, то Люся… Развел целый гарем. На всех никаких часов не напасешься…