На первом этюде - сенокос - самая радостная пора в деревне: залитые солнцем стога свежескошенного сена, на переднем плане косари в белых рубахах со сверкающими косами в руках. Дальше, в глубине, бабы в цветастых платьях ворошат свежескошенную траву. И таким праздником света веет от всей этой картины, таким ощущением простора, напоенного солнцем, теплом, дурманящим медовым запахом трав, еще влажных от росы, что хочется побежать туда, к этим людям, захваченным нелегкой и вместе с тем радостной работой.
На втором этюде затаилось в вечернем сумраке под косогором небольшое село. Темное причудливое облако охватило полнеба, и только багряная полоска зари на горизонте да кое-где загоревшийся свет в окнах оживляли размытые в сумерках надвигающейся ночи силуэты деревьев и домов.
От этюда веяло прохладой и таким настроением, что, казалось, стоит прищуриться, и перед тобой уже не картина, а постепенно успокаивающаяся после трудового дня деревенская улица.
Но больше других мне нравился у дядюшки этюд "Уголок леса". К маленькому роднику-озерцу, отразившему клочок голубого неба, склонилась ива, вровень с нею потянули к небу свои тонкие руки молодые клены, стройная осинка расправила багряную листву, вот-вот готовую сорваться и улететь под порывами холодного ветра. Осень оранжевым палом прошла по кустам, сорвала с них золотистые листья, и они поплыли по воде, свернувшись как кораблики, отражаясь в темной и прозрачной ее глади.
Почему-то летом мой дядюшка этюды не писал. Наверное, потому что летом кругом одна зелень. Так что, на летние этюды зеленую краску хоть ведрами таскай, и все получается в один тон. Другое дело весной или осенью. Тут тебе можно и охрой подпустить, и киноварью, и карминчиком, а то бери и пиши чистым золотом…
Я уж не ахти какой художник, только из-за дяди Фрола и стал пробовать свои силы, а и то знал, как хорошо писать этюды осенью. Осенью и мысли и настроение просторнее. Краски берешь богатые, сочные, пишешь лесные и речные дали прозрачными, светлыми…
- Да вы - настоящий художник, Фрол Иванович! - осмотрев выставленные работы, воскликнул Коля.
- Самый настоящий дилетант, - спокойно возразил дядя Фрол. - Но вопрос этот непростой: в словаре Даля, например, написано: "Дилетант - любитель, человек, занимающийся художеством не по промыслу, а по склонности, по охоте". Если хотите, дилетант на десять голов выше профессионала, выжимающего из живописи одну лишь деньгу.
- Ну все-таки, у профессионального художника и школа, и свое лицо, - заметил Коля, который знал о моем увлечении и тоже пробовал свои силы в живописи.
- А Пиросманишвили с его "гениальным примитивом" - кто такой? Дилетант или художник? А неповторимый Эрзя?.. Я могу сколько угодно назвать известных художников, не имевших "школы", но прославивших себя и свой народ, - ответил на реплику Коли дядя Фрол.
Пока мы рассматривали этюды, а женщины накрывали на стол, Лялька и Петя Кунжин Обменялись несколькими фразами, поглядывая на иконостас Аполлинарии Васильевны.
- Что вы там обсуждаете? Нам тоже интересно, - заметив эти переговоры, сказал дядя Фрол.
- Петушок не верит, что икона "Христос в силе" - подлинник Рублева, - явно рассчитывая на поддержку дяди Фрола, ответила Лялька.
- Даже если не самого Рублева, а художника школы Рублева, все равно ей цены нет, - ответил дядя Фрол.
- Ну как это "цены нет"? - скептически проронил Петро. - Иконы все-таки не картины…
- А иконы Рублева и есть картины, - тут же возразил Коля Лукашов, - столько в них философии, эстетики, идей и проблем, не только того, но и нашего времени…
- Какие же это идеи и проблемы? - не без подковырки спросила Лялька.
- Самые острые, - немного побледнев, тут же ответил Коля. - Знаешь ли ты, что на стенах Успенского собора художники древности писали не только историю Руси, но и передавали в живописи такое явление, как русский характер!..
То, что Коля еще недавно открыл свои чувства Ляльке и так же, как я, получил от ворот поворот, не прошло для него даром: переживал он свое поражение страшно. Потому и сейчас так горячо возразил ей, что даже лицо у него покрылось красными пятнами. А уж ответить Ляльке он мог. Пока я изучал разные приемы каратэ и отжимался на кентосах до пятидесяти раз кряду, Коля упорно готовился в университет на истфак и в свои восемнадцать лет уже кое-что знал. Мы беззлобно подшучивали над его ученостью, но, в сущности, гордились им. За свою интеллигентность и всегда сосредоточенное выражение лица, к тому же маленькую сутулинку, получил он прозвище "кандидат" и "марабу", в общем-то не обижаясь ни на ту, ни на другую кличку… Отношения у меня с ним сложились непростые: оба мы были влюблены в Ляльку, поэтому и присматривали друг за другом, и все-таки дружили, может быть, потому, что чего недоставало одному, у другого было в избытке…
Не раз я задумывался, почему люди становятся гениальными, учеными? Да ведь все очень просто! По нездоровью!.. Лермонтов, например, и в Тарханах, и в Пятигорске без конца "весь в ревматизмах лежал", делать ему было нечего, он и сочинял гениальные поэмы и стихи, да еще роман "Герой нашего времени". Бетховена мучила глухота, назло ей он создавал прекрасную музыку. Байрон был хромым. Моцарта, Гайдна, Шумана заедала бедность и феодальный гнет… Великий полководец Суворов тоже был с детства таким же хилым, как наш Коля Лукашов, а потому сильным духом.
Меня же чуть ли не с самых пеленок сила мучила, и сейчас мучает, да так, что только пришел на призывной пункт, сразу зачислили в десантные войска, еще и похвалили: "В древнем Риме тобой, вместо тарана, высаживали бы крепостные ворота…" Для всех я почему-то вроде ходячей формулы: "Сила есть - ума не надо". А мне это обидно, потому что не такой уж я дурак, и душа у меня, как говорит мама, нежная… Правда, весь мой интеллектуальный багаж - всего лишь программа средней школы, и то усвоенная пунктиром, но книжки читать я люблю, по телевизору смотрю не только хоккей или "Клуб кинопутешествий", но и "Время" и "Очевидное - невероятное", к тому же полтора десятка пейзажных этюдов я все-таки написал… То, что вот уже полгода мне никак не удается Лялькин портрет, наверняка развивает меня в нравственном смысле и укрепляет волю. Из-за Лялькиного портрета я и спать меньше стал, гораздо больше думаю о жизни и о себе. Правда, дядя Фрол сказал как-то, что просто в деревне на свежем воздухе стал лучше высыпаться за более короткий срок, но это уже к нравственному самовоспитанию не относится, хотя мне всю жизнь жалко было тратить время на сон.
Из-за всех этих причин, а может быть, просто из-за врожденной застенчивости, я, как только начинается какой-нибудь спор, не очень-то лезу вперед: не тягаться же мне, например, с тем же Колей Лукашовым, когда он историю до дырок проел, спать ложится и то книжку под подушку кладет. Потому-то я и говорю при всех только то, что сам хорошо знаю…
- Так какие же это "самые острые проблемы"? - переспросила Лялька Колю. - Успенский собор когда еще строили? Если не ошибаюсь, в начале пятнадцатого века? Фильм "Андрей Рублев" я тоже смотрела…
При одном упоминании об этом фильме Коля едва не задохнулся от возмущения, но ответил с достойной сдержанностью:
- Не в начале пятнадцатого века строили Успенский собор, а закладывали еще при Андрее Боголюбском.
Он так это сказал, как будто все мы за руку здоровались с этим Андреем и чуть ли не вместе с ним закладывали первые камни собора.
- Перестраивали, - продолжал Коля, - при Всеволоде Большое Гнездо, расписывать начинали в двенадцатом веке, а не в пятнадцатом. Заканчивали при Иване Третьем. Да будет тебе известно, что Владимир в те времена величался "Мати градом русским", а Успенский собор "Храмом всея Руси"! В нем венчали всех великих князей на великие княжества! Во Владимире начиналось, а в Москве оформилось единение всех русских сил в борьбе с татаро-монголами, литовскими князьями, польскими интервентами, тевтонами - всеми нашими недругами того времени.
- А при Петре Первом и со шведами, - подал голос с голбца дядя Фрол. - Тоже, заметь, германского роду-племени…
- Спасибо за справку, - иронически отозвалась Лялька. - Только все это мы еще в пятом классе проходили…
- А ты не смейся, - нисколько не обидевшись, парировал дядя Фрол. - Насчет русского характера Коля тебе правильно разъяснил. Немца, например, мы только характером и одолели! Возьми Петра Первого! Что он перед началом Полтавской битвы сказал?..
Хитрая Лялька постаралась вывернуться и ускользнуть от прямого ответа:
- Ну где ж мне знать? Я человек мирный, ни с кем не воюю, в Полтавской битве не участвовала…
- Вот и плохо, что не участвовала, - спокойно заметил дядя Фрол. - А сказал он исторические слова: "…Про Петра ведайте: жизнь ему недорога́! Только бы жила Россия!.."
Невольно я подумал: "Какое же у нас, молодых, разное с дядей Фролом ощущение жизни! "Тоже германского роду-племени" для него не историческая справка: гитлеровцев он гнал с нашей земли с автоматом в руках. А для меня, например, Великая Отечественная война - всего лишь раздел школьной программы, да еще - Дни Победы, как напоминание о ней… Иконы для нас, молодых, как говорила когда-то в пятом классе пионервожатая Оля, "средство религиозного одурманивания верующих". Для дяди Фрола - шедевры живописи - национальная святыня, в которой отражена не только история, но и сама суть русского народа".
- Охота вам спорить? - заметил помогавший расставлять посуду Петро. Он не выносил серьезных разговоров и всегда им яростно сопротивлялся. - Коля-Колокольчик поступает в университет, ему надо учить. А вам-то зачем?
- Тебе-то уж точно незачем! - отбрила его Лялька.