Я тоже встал в строй, крикнул: "Здесь!", когда Юра назвал мою фамилию. После переклички подошел к своим дружкам - Коле Лукашову и Пете Кунжину. Но тут совершенно неожиданно меня подхватила по пути Лялькина новая знакомая - пестрая Катя.
- Ну что, герой, прозевал свою Ляльку? - нахально глядя на меня, спросила она.
- А ты откуда знаешь?
- Все знаю… Знаю, что она с Аполлинарией Васильевной и двумя симпатичными летчиками в город укатила.
- По делу и укатила, а не с летчиками, - попробовал я перевести разговор на серьезный лад и в то же время давая понять, что я хорошо знаю, где Лялька.
- Это еще неизвестно, по какому делу, - парировала Катя. - Часы-то еще не раздумал ей покупать? Посмотри-ка… Швейцарские, двадцать девять камней, и все драгоценные… Сто двадцать "рэ".
На руке у пестрой Кати я увидел не швейцарскую "Омегу", а наши часы "Кардинал", которые мы делаем на экспорт. Мне было хорошо известно, что стоят эти часы ровно вполовину меньше.
Чуть было я не сказал все это Кате, но какое-то настороженное чувство меня удержало.
- Это как наш "Пилот"? - спросил я простодушно. - Тоже ведь двадцать девять камней?..
- Сравнил! - пристыдила меня Катя. - "Кардинал" - всемирно известная швейцарская фирма! У меня есть ребята, им из-за рубежа привозят целыми партиями. Можешь и своим дружкам сказать. И сам готовь денежки…
И опять что-то меня удержало от желания немедленно разоблачить эту пеструю девицу. Если советские экспортные часы поступают к ней "целыми партиями", то это пахнет не только крупной спекуляцией, но и крупным хищением. Значит, работает целая группа: тащат со склада или с базы, а может быть, прямо с завода партиями, а потом в розницу продают.
Не поворачивая головы, я не столько увидел, сколько ощутил боковым зрением двух довольно мрачных парней - высокого и покоренастей - лет по двадцати пяти, исподволь наблюдавших за мной и Катей.
- Деньги я почти приготовил, - со вздохом ответил я. - Больно дорого просишь…
- А ты хотел швейцарские часы за полсотни купить?
- Ладно. Когда и где тебя найти?
- В бригаде у Лариски. Я сама тебя найду!.. Извини, мне пора: надо девочкам помочь…
Катя исчезла. Я остался один и словно невзначай пошел в направлении, где стояли наблюдавшие за мной парни - охрана Кати. Я постарался их хорошенько запомнить. Один - повыше ростом с узким интеллигентным лицом, быстрыми и внимательными глазами, другой - коренастый, с коротким ежиком прически, клином наехавшей на низкий лоб, с толстой, как у барбоса, физиономией "всмятку". Оба - в защитного цвета "энцефалитках", таких, как у большинства ребят и девчат. "Значит, и здесь Катя не одна, а это уже серьезно…" Мне было непонятно, где и при каких обстоятельствах познакомилась с ней Лялька? Что у них общего? Хотя… Ехали в одном эшелоне с одним и тем же стройотрядом… Лялька могла и не распознать, что за птица эта пестрая Катя и чем она промышляет. Но Катя - исполнительница, низовая торговая точка, парни - контроль и охрана. А где база? Откуда поступает продукция?.. Говорить ли об этом Фролу или хотя бы Юре - нашему командиру отряда? Пожалуй - ни тому, ни другому. И по многим причинам. Фрол для таких дел просто непригоден, а Юра еще, чего доброго, построит отряд и с комсомольским задором скомандует: "Кто из вас жулики, два шага вперед!"
И все-таки мне захотелось как можно скорее повидать дядю Фрола, почувствовать рядом с собой близкого порядочного человека и осторожно намекнуть ему, что появилась подозрительная компания. А может быть, Фрол что-нибудь посоветует, как мне быть с Лялькой и Темой.
Совершенно разбитый от всего пережитого сегодня, я осторожно подошел огородами к дому Аполлинарии Васильевны, вскарабкался на пень и заглянул в слабо освещенное окно.
Икона Рублева
Картина, которую я увидел, заглянув в окно, настолько меня поразила, что я едва не свалился с пенька.
При тусклом колеблющемся свете лампадки кто-то, завернутый в белый саван, маячил перед образами между полом и потолком.
Я зажмурился и не сразу открыл глаза: человек в белой рубашке, замотанный в простыню от подмышек до колен, по-прежнему пребывал в пространстве перед иконами, занимавшими весь красный угол комнаты Аполлинарии Васильевны. Видел я его со спины: из-под простыни торчали голые икры, а вот голову закрывала ветка фикуса, вымахавшего до самого потолка.
Теперь-то я уж точно рассмотрел, что человек этот, слава богу, не висел в пространстве между небом и землей, а стоял на скамье в домашних шлепанцах и держал в руке зажженную свечу, подняв ее выше головы.
Зачем ему свеча, когда во всех соседних домах горел нормальный электрический свет? Пробки перегорели? Так их же плевое дело починить.
Только тут я с опозданием осознал, что человек этот - мой дядюшка Фрол, которого, видимо, Клавдий Федорович привез к себе, на свою половину дома. Вместо того чтобы лежать, дядя Фрол стоял на скамейке, завернувшись в простыню, забыв о своем обострении и физической боли, об открывшейся ране, и в таком виде изучал иконостас.
Час от часу не легче! Ему ведь надо лежать!.. И почему никого нет дома?..
Надо сказать, что обе половины жилья сообщались, и Фрол с тетей Машей, построившись вместе с Клавдием Федоровичем и Аполлинарией Васильевной, настолько сдружились, что жили почти одной семьей.
Судя по всему, Аполлинария Васильевна не вернулась еще из города, а тетка Маша ушла то ли к соседям, то ли к нему же - своему Фролу в больницу: отправилась огородами напрямик, вот и разминулись…
Теперь мне все стало ясно. Клавдий Федорович отвез дядю Фрола на своих дрожках, они и видели, как Тема прятал под сараем ворованные керамические трубы. А это значит… Но пока что я не очень торопился делать выводы…
Я обошел дом и заглянул в другое окно с боковой стороны. Теперь между мной и дядей Фролом была лишь сетка от комаров. По-прежнему он пребывал на скамейке в своем странном одеянии и странной позе. Но какое у него было лицо! Я увидел глубокий взор человека, переживающего минуты постижения таинства. Мягкие, добрые черты дяди в колеблющемся свете свечи приобрели вдруг непривычную четкость и твердость. Небольшая бородка и коротко остриженные усы, широкое лицо с высокими скулами, внимательные серые глаза - все выдавало в нем истинного славянина. Наденьте на него шелом, и вот он перед вами - древний витязь из былин, вышедший на бой с идолищем поганым или псами-рыцарями, стремившимися еще в древние времена поработить святую Русь.
Правда, белая простыня больше смахивала на римскую тогу, но весь облик у Фрола был отнюдь не античный, а истинно русский. Я, конечно, понимал, что моему дядюшке ни с монголами, ни с тевтонами воевать не приходилось, а толковал он о победах Дмитрия Донского и Александра Невского с таким знанием дела, как будто сам участвовал в баталиях на Куликовом поле или на Чудском озере. Но в Великую Отечественную войну прошагал Фрол от Сталинграда и до Праги с автоматом в руках и при всей своей внешней мягкости обрел такую твердость характера, что, например, Теме, хоть он и на восемнадцать лет младше Фрола, такая твердость и не снилась.
Я уже не видел его необычное одеяние - передо мной был человек, который сейчас не только созерцал нечто великое, но и творил не менее великое, весь погруженный в тайну иконописного лика, спокойными, умиротворенными глазами смотревшего на него. Они как бы беседовали через века, силой разума общаясь друг с другом, зорким взглядом проникая в душу друг друга.
Я ничего не понимаю в старинных иконах, и когда слышу, что иностранцы отваливают за них немалые деньги, только удивляюсь такой их щедрости, но вслух ничего не говорю, чтобы не прослыть дураком. Но дядюшка мой не только понимал в живописи, сам писал маслом, на мой взгляд, отменные этюды. Не раз он их мне показывал, а когда у него было время и подходящее настроение, учил и меня. Я и сам удивлялся: наложишь краски, как говорил дядя Фрол, "нужный цвет на нужное место", - вблизи ничего не понятно, а отойдешь немного, тут тебе и золотистые березки, и поредевшие осинки, и выступившие по осенней поре на передний план темные ели. Получались этюды и у меня, но у него - лучше…
Я стоял и наблюдал через окошко за дядей Фролом, отлично понимая, что мне, например, не дано так видеть и понимать картины, тем более иконы, как видел и понимал их дядя Фрол.
Что говорить, иконостас у Аполлинарии Васильевны знатный! Иконы написаны, видно, мастерами своего дела, а некоторые просто такие, что глаз не оторвешь.
Особенно привлекала внимание одна (перед ней-то сейчас и стоял дядюшка Фрол), на которой был изображен какой-то святой с добрым и внимательным, успокаивающим взглядом.
Каждый раз, когда бываю на половине Аполлинарии Васильевны и Клавдия Федоровича, глаз не могу отвести от этой иконы. Художник так здорово написал святого, что в какой бы угол избы ты ни ушел, все равно он на тебя смотрит. И хоть взгляд его говорит: "Успокойся, все будет хорошо", но - смотрит!..
Я уж и на печку лазил, выглядывал оттуда - смотрит. Забирался в голбец под печку, дверцу чуть-чуть приоткрою и одним глазом выгляну - смотрит!.. Не может же он, думаю, нарисованный, глазами ворочать? Оказывается, может! Да еще как! Для того, чтобы верующие душой успокаивались, а греха боялись. Но я-то неверующий! Чего же он ко мне привязался? Все-то мои грехи - шпаргалил на экзамене в мединститут, и то не поступил. Выходит, никакой корысти от греха не получил. Я уж когда прихожу к Аполлинарии Васильевне, стараюсь не смотреть на этого святого и сажусь так, чтобы он не очень-то меня видел, но все равно, прямо-таки всей кожей чувствую - смотрит!.. И что всего удивительнее, мне от этого взгляда становилось вроде совестно, как будто я не так живу или что-то плохое сделал.