Он услышал, как рядом кто-то дернул за цепочку. Да уж, хуже комнаты в отеле нет, а он, трус, не посмел возмутиться. Впрочем, он пробудет здесь только полтора месяца; арии сливного бачка полтора месяца можно потерпеть. Облечь день в прозу не удавалось. Тогда он попробовал облечь его в стихи. Вот что получилось:
НОЯБРЬ 1920
Мир печальный и нелепый
служащие метро великолепны
Кабул - столица Афганистана
песнь затихает
часы идут неустанно
ключ
№ 18
поток не устает рваться
срывая запоры под барабанную дробь
смешные все-таки люди
мы
былого слова позабудем
поздно, пора
а мечты прошлых лет
где? простыл след
ВЫХОД НА ПРАВУЮ СТОРОНУ
Это было коротко и плохо.
Он побродил по нескольким квадратным метрам комнаты, разделся, почистил зубы, праведником лег в постель и уснул, испытывая душевную пустоту и томление в чреслах, но прежде вспомнил, что семейные традиции требуют навестить бабушку, жившую на улице Конвента.
На следующее утро он отправился проведать Жана Ублена, одноклассника, снимавшего меблированную комнату на улице Галланд. Застал: тот читает книгу о покойничках, вещающих во мраке.
- Ты никак спиритом заделался?
- Да нет. Почитываю от случая к случаю. Здорово интересно. Нашел на книжном развале.
- Знаем такое. Спиритизм - это чушь.
- Потом обсудим.
- Ладно. Увидишь, что это несерьезно.
- Ладно, обсудим потом. Когда ты приехал?
- Вчера в час. Буду жить в отеле на Кабульской улице, пока родители не переедут в Париж.
- Отель-то ничего?
- Да. Совсем не для студентов. Для туристов, для тех, кто здесь проездом. В Квартале я бы жить не хотел.
- Где ешь?
- Вчера в "Шартье". Сегодня посмотрим. Где-нибудь еще.
- А я ем здесь. Гляди.
За ширмой стояла маленькая газовая плитка и большая кастрюля. Ублен показывает ее содержимое.
- Я варю рис на неделю. И не знаю забот. Иногда покупаю рыбу. Ем почти задаром, как японцы.
- Значит, ты веришь в реинкарнацию?
- Не вижу связи. Хотя в реинкарнацию я, естественно, верю. Я вегетарианец по убеждению.
- Но рыбу ешь?
- Как японцы.
- Про спиритизм я все знаю. Ты поймешь, что это несерьезно.
- А ты, значит, за серьезное?
- Я за жизнь. А эти людишки жизнь ненавидят. Ненавидят обыденную жизнь.
- "Ах, как обыденна жизнь", писал поэт, которого ты цитировал мне в прошлом году.
- Паршивый поэт. Да здравствует метро, долой реинкарнацию!
- Тебе бы все шутить.
- Я люблю жизнь.
- Что успел сделать в Париже?
- А что, по-твоему, я мог успеть?
- Я тебя спрашиваю.
- А ты чем занимаешься?
- Хожу в Святую Женевьеву.
- Ты ходишь в церковь?
- Ты что, это библиотека. Увидишь, там можно найти что угодно. Еще есть библиотека в Сорбонне. Кстати, ты выбрал старую программу или новую?
- Новую.
- А я старую, она проще.
- А я новую. Она сложнее.
- Неужели ты думаешь, что экзамены - это важно?
- Нет, конечно. Плевал я на экзамены.
- Кстати, ты по-прежнему бергсонец?
- Это влияние я испытывал. В настоящее время я дадаист.
- Кто?
- Я за движение Дада.
- Ты это всерьез?
- Разумеется. Еще как всерьез.
- До чего же ты любишь парадоксы!
- Я люблю жизнь.
- Что ты знаешь о жизни?
- Ничего. Еще один парадокс.
- Мне тебя не понять. Впрочем, нет, твоя позиция проста. А меня преследует… сказать, что меня преследует? Мысль о смерти. Точнее, о жизни после смерти. Ты не пробовал вращать стол?
- Ты уже до этого дошел?
- Если бы можно было экспериментально доказать, что есть загробная жизнь, это произвело бы грандиозную революцию в умах. Если бы существовала уверенность, что после смерти мы будем жить… причем жить с начала…
- Ты что? Веришь, что в ножках столов живут призраки?
- Не знаю. Но вопрос такой себе задаю.
- Я его тоже себе задавал. Ответ отрицательный.
- Как мы в себе уверены.
- Чушь собачья - все, что рассказывают эти люди. И потом, они ненавидят жизнь. Ницше читал?
- Да. Не люблю его. Он сошел с ума.
- Лучше сумасшедшая жизнь, чем чинная смерть.
- Брось, твои парадоксы меня не впечатляют.
- Пообедаешь со мной?
- Нет, старик, не могу. Вот, приходится выкручиваться таким образом. Рис, рыба.
- Я думал, все дело в реинкарнации.
- И в том, и в другом.
- И не пойдешь никуда?
- Нет, старик. Останусь почитать.
- Ну и ладно. Скажи, где библиотека Святой Женевьевы?
- Слева от Пантеона, если идти к нему по улице Суффло.
- Туда всем можно?
- Да. Увидишь, там что угодно можно найти. Ты также имеешь право ходить в библиотеку Сорбонны.
- Спасибо тебе.
- Встретимся во вторник на лекции Брюнсвика?
- Давай. Во вторник на лекции Брюнсвика.
- Пока, старик.
- Пока, старик.
IV
- Мне правда жаль, но я уже взял человека. Вы, кажется, умны и предприимчивы. Думаю, мы нашли бы общий язык. Но что делать, я не могу изменить решение. Мне искренне жаль.
- И мне жаль, месье.
- Можете оставить мне ваш адрес. Вдруг однажды я дам о себе знать.
- Хорошо, месье.
- Итак, ваша фамилия, имя и адрес?
- Роэль, через "э", Арман, колледж Сюлли.
- Надо же, колледж Сюлли.
- Да, я воспитатель.
- О, воспитатель. Ясно, почему вы ищете другое место. Это не привлекательное занятие.
- Не слишком.
- Как жаль, что я уже нанял человека. Что ж вы так поздно пришли? Ну, если что, я вам напишу.
Молодой человек встал, попрощался и исчез. Несколько секунд месье Мартен-Мартен хранил задумчивый вид, затем позвал машинистку.
- Как он вам?
- Хорошенький мальчик.
- Ох уж эти шелковые чулки, - вздохнул он, разглядывая ноги девицы, - от этой моды недолго сойти с ума. Вы свободны.
Изящной походкой она удалилась. Месье Мартен-Мартен снова на несколько секунд застыл в нерешительности, а затем, взяв плащ и котелок, вышел.
Было прохладно, а вообще - славный ноябрьский денек. Он прошелся пешком до Севастопольского бульвара. Сел в 8-й автобус и доехал до Люксембургского сада. Колючий ветерок холодил скамьи и стулья и гнал из сада последних посетителей. Месье Толю среди них не наблюдалось. Месье Мартен-Мартен покинул это место слегка раздосадованный, слегка продрогший. И подумал, что немного грога ему не повредит. Он выбрал "Суффле", где можно с комфортом принять любимое снадобье. Вливая в себя принесенную Альфредом "американку", месье Мартен-Мартен рассеянно смотрел по сторонам. Его в очередной раз ждало разочарование. К нему подошел Альфред.
- Месье кого-то ищет?
- Нет, Альфред, не беспокойтесь. Вот и зима началась.
- Да уж, никуда не годная зима, месье.
- Думаете, зима будет никуда не годной, Альфред?
- Да, месье, из-за планет.
- Очень интересно.
- Планеты прямо-таки налезают друг на друга, месье. Так что зима будет никуда не годная.
- Сколько я должен, Альфред?
Щедрой рукой месье Мартен-Мартен отсыпал ему немного на чай. На следующий день он пришел в то же время. Холод стал еще холоднее.
- Видите, месье, что я вам вчера говорил? - произнес Альфред, подавая ему "американку". - То ли еще будет.
- Вы ведь не играете на скачках, Альфред?
- Месье сразу догадался.
- Естественно, догадался.
- Вас не проведешь. Действительно, я не играю на скачках. В моей семье была настоящая трагедия, месье. Мой отец разорился на лошадях, как другие разоряются на юбках, или на кокотках, как тогда говорили.
- Ох уж эти кокотки, - вздохнул месье Мартен-Мартен.
- Мой отец разорился, месье. Скажу больше: он покончил с собой. Это было ужасно. У его одра я поклялся никогда не играть на скачках. Мне было пятнадцать. До сих пор я держал слово, но…
- Но?
- Я тайно разрабатываю безотказную систему, чтобы выигрывать на ипподромах "Лонгшан", в Винсенском лесу, в Отее и в Ангьене. Когда эта система будет доведена до ума, я отыграю все деньги, которые потерял отец, само собой, с учетом роста стоимости жизни.
- На чем основана ваша система?
- Прежде всего, на географическом положении ипподромов и направлении магнитных потоков, которые через них проходят; затем, на движении планет; наконец, на статистических исследованиях, затрагивающих девяносто один составляющий элемент конного спорта.
- A-а. Рассчитываете скоро закончить?
- Через два-три года, месье.
- Принесите маленький кофе, покрепче и погорячее, - раздался скрипучий голос клиента, вдруг возникшего за одним из столиков.
- Ба, какие люди! - воскликнул месье Мартен-Мартен. - Это же месье Толю!
- Кажется, я вас узнаю, - отозвался вышеназванный.