- На какие? - осторожно поинтересовался Виль.
- Тысячи лет в университетах преподают с кафедры, - развивал свою теорию Марио, - и в этом я вижу одну из главных причин отсутствия у студентов какого бы то ни было интереса. Математика - с кафедры, астрономия - с кафедры, медицина - и та с кафедры!..
- А откуда надо медицину? - уточнил Виль.
- Ну, как?.. Проктологию я бы начал… Я бы, например, преподавал из… - Ксива запнулся. - Я думаю, вы меня понимаете… О чем читаешь - в том надо и находиться… Холодильное дело - из холодильника. Пусть небольшого. Это сделает, дорогой коллега, лекции гораздо более осязаемыми. Вы только представьте - на лекцию по сельскохозяйственной технике профессор въезжает на тракторе… Оборонная промышленность - на танке…
Виль начал понимать, к чему клонит Марио.
- А на лекцию о лошадях в русской литературе… - начал он.
- Вы - гений, - заржал Ксива, - на вашу первую лекцию вы въедете на белом коне! Это будет очень наглядно для студентов.
- Но я никогда не сидел в седле, - признался Виль.
- Не волнуйтесь, у нас есть очень спокойная лошадь. Я вас на нее заброшу…
Марио Ксива отдал ему своего "Чекиста", загнал сатирика на него, привел обоих к аудитории, а сам уселся на первую скамью.
- Можете начинать, - разрешил он.
Виль с высоты лошади безумно оглядел зал, выбросил вперед правую руку и начал с Гоголя, с его лошадей, сразу с трех, символизирующих Русь.
- Эй, тройка, - крикнул он, - птица-тройка! Куда несешься ты?..
Видимо, испугавшись крика, "Чекист" понес.
- Куда несешься ты, еб твою мать?! - вопрос уже относился не к Руси, а к конкретной лошади.
- Не отклоняйтесь от текста! - настойчиво попросил Ксива.
- Как же тут не отклоняться! - лошадь носилась между рядов, - тпру, зараза!
- У нас сегодня Гоголь, - сурово произнес Ксива, - а вы разыгрываете "Конармию"!
Лошадь пошла галопом.
- Стой, блядь! - вопил Виль.
Ксива встал весь белый.
- Повторите! Как вы назвали лошадь?..
- Птица-тройка, - объяснил Виль. - Куда несешься ты…
- Нет, сейчас… И кого вы саданули ногой?
- Птицу-тройку, - повторил Виль, - которая несется неизвестно куда.
Его заело.
- Слезайте, скуластый! - закричал профессор.
- Я не могу…
Виля снимали с лошади дружно, всем факультетом, он цеплялся, что-то кричал о своем прекрасном отношении к лошадям, цитировал Маяковского, сравнивал лошадей с прекрасными женщинами, перевирая Бабеля…
- У нас сегодня Гоголь, - холодно остановил его Ксива, вскочил на лошадь, поцеловал ее в гриву, погладил ударенный Вилем бок и с небольшим количеством ошибок исполнил монолог "Эх, тройка…" Не слезая с "Чекиста", он отобрал у Виля лошадиных авторов, лошадиные темы…
- Будете читать Достоевского! - презрительно произнес он.
Федора Михайловича Марио недолюбливал - во всем его творчестве он не обнаружил ни одного нежного слова, сказанного в адрес лошади…
* * *
По средам в Мавританской появлялся Арик Персидский. Уже из коридора доносились раскаты смеха, гром его голоса, резные двери гостиной широко распахивались - и в гостиную величественно вплывала его высокая фигура в длинной шубе, с бабочкой на белоснежной рубашке от Кардена и с новой хохмой на устах.
- Еврей - не рыба, - хохотал он, - можно резать ножом…
Гостиная отвечала ему дружным смехом - она на себе проверила правильность арикиной хохмы - за дубовым столом, на высоких графских стульях собирались резаные, проткнутые, распотрошенные и легкопоцарапанные.
И только Арик был из тех редких евреев, над которыми ножичек висел, поблескивал своей нержавеющей сталью, но так и не коснулся нежной кожи.
Это был большой минус, вызывало серьезные подозрения - и его долго не принимали в гостиную и все уточняли: что значит - не сидел, как так получилось…
Приняли его много лет спустя, после того, как в парадной хулиганы сняли с него лисью шубу, отрезав при этом кусок уха.
Но и тогда многие были против. Глечик орал:
- Позвольте, мы должны блюсти чистоту рядов! Ухо ему отрезали хулиганы, а не партия!
Поднялся Харт.
- Обижаете партию, товарищ Глечик, - произнес он. Персидского приняли. Единогласно…
Арик всех обнимал, горячо целовал большими губами, дружелюбно хлопал по плечу Глечика и громогласно объявлял:
- Его величество - карп! Прошу внести карпа!
И в дверях появлялись белые официанты, торжественно несущие на серебряных блюдах карпов, запеченных в сметане.
Дурманящий запах заполнял гостиную, и Арик, быстро скинув шубу и закатав рукава лондонского костюма, начинал есть прямо с рук официанта. В этот момент он забывал даже о хохмах.
- Виляускас, - бросал Персидский Вилю, - если есть что-то на земле, что я люблю - это ты и карп, запеченный в сметане.
Арик ел его с гречневой кашей, причмокивая и облизываясь. Перед ним ставили блюдо, куда он аккуратно собирал кости, и китайскую вазу, в которой он споласкивал свои длинные, тонкие пальцы.
Отвлекать его в этот ответственный момент было рискованно. И это всем стало ясно с первого раза. Гостиная с содроганием вспоминала тот давний пир, когда Арик впервые угощал карпом. Народу собралось мало - в городе свирепствовал гонконгский грипп, и черт дернул Глечика обратиться к Персидскому:
- Арик, - спросил он, - ты случайно не видел Качинского?
- Кач умер, - спокойно ответил Арик, не отрываясь от карпа.
Присутствующие были убиты.
- Кач?! - заорали они. - Не может быть!
- Умер, умер, - успокоил Персидский.
Все начали вспоминать Кача - молодого, красивого. Харт заплакал.
Арик спокойно жевал.
- Бедная Нелли Николаевна, - воскликнул Глечик, хватаясь за голову, - как она это перенесет!..
- Она умерла, - Арик осторожно вынул изо рта косточку.
Харт, как подкошенный, всем своим грузным телом повалился на блюдо с карпом. Темнота пала на гостиную.
- Не может быть! - стон несся из всех углов.
- Умерла, умерла, - успокоил Арик, всполаскивая пальцы в китайской вазе.
- Бедный Абрам Ильич, - всхлипывал Глечик, - он без них долго не протянет. В свои восемьдесят шесть!
- Он дал дуба! - сообщил Арик.
Звук тщательно пережевываемых рыбных косточек и стон повисли над гостиной. Харт начал читать кадиш. Глечик ревел в колени эскорта. Пузынин неистово крестился.
- Пусть им всем будет земля пухом, - повторял он, закатывая глаза, - пусть им всем земля…
И тут в гостиную ворвался сияющий Качинский.
- Это победа! - кричал он. - Я придумал блестящий афоризм! Слушайте: "Переживем - увидим"! А, как вам нравится?
Харт бросил молиться, Пузынин - креститься, Глечик поднял заплаканное лицо с девичьих колен. Все молча, раскрыв рты, смотрели на жадно жующего Персидского.
Тот достал изо рта косточку, бросил ее в вазу и заметил Качинского.
- Качинкус, - сказал он, - где ты бегаешь? Карп остывает.
Первым пришел в себя Пузынин.
- Сволочь, - сказал он, - что вы такое несли? Вас мало повесить! Вас надо исключить из гостиной!
Арик окунул пальцы в китайскую вазу, снял белую салфетку, утер рот.
- Господа офицеры, - сказал он, - когда я ем карпа, запеченного в сметане - для меня никого не существует!
С того памятного всем случая карпа поедали торжественно и молча…
Арик был единственный писатель, который не писал.
Он диктовал. Лежа в японском халате на тахте какого-то Людовика и покуривая "Мальборо", он диктовал Фарбрендеру. Фарбрендер писал, хотя никогда писателем не был. Он окончил Университет и был специалистом по древнееврейскрому языку, единственным на Ленинград и его окрестности и, несмотря на это, работы найти не смог - иврит был запрещен всюду. Кроме "Антисионистского" отдела "Большого Дома". Картина в отделе была ирреальной - русые полковники, капитаны с чубами, курносые майоры и просто лейтенантики-антисемитики махали руками, картавили и орали на иврите:
- Шолом Алейхем, товарищ полковник.
- Алейхем Шолом, товарищ капитан!
- Лешана габаа бирушалаим, Федор Николаевич?
- Бесседер, Вася!
Чтобы лучше бороться с сионизмом, они жрали "цымес", соблюдали субботу, а особенно рьяные - обрезались в кожно-венерическом диспансере.
Фарбрендеру обещали там работу, но после долгих переговоров и трений не взяли - он оказался евреем, а в "Антисионистском" был разрешен иврит, а не иудеи.
Персидскому в то время требовался человек для записывания его "хохм" - предыдущий обнаглел и начал писать сам - и он взял Фарбрендера.
Арик славился своими блестящими "хохмами", но то ли он был безграмотный, то ли бумага ему внушала мистический ужас - он не мог их записывать, и перлы записывались другими.
Творил он на тахте, обтянутой иранским шелком, в шелковом халате, произнося грудным голосом "хохмы" и первый умирая от смеха. Когда смех кончался - он хохмы уже не помнил. Возможно, поэтому он не записывал…
Задачей Фарбрендера было записать хохму "горячей", то есть в тот момент, когда Арик еще смеялся…
Арик забросил в рот пару фисташек, откинулся на подушки, постучал пальцами по животу.
- Профессор, вы готовы?