* * *
Фарбрендер поправил очки.
- Бесседер, - ответил он.
- Мы не в "Большом Доме", - напомнил Персидский, - говорите по-русски.
- Гут, - согласился Фарбрендер.
Арик откинул назад красивую голову, закрыл глаза и поэтически задышал.
- Он был первоклассный футболист, - донеслось с тахты, - он окончил только первый класс!
Тахта дрожала - смех уже душил Арика, он корчился, икал, всхлипывал, пил воду.
- Записали, профессор?
- Да, я только забыл, сколько классов он окончил?
У Фарбрендера было плохо с чувством юмора.
- Кто? - не понял Арик, он уже начисто забыл свой афоризм и был в другом. - Я? Шесть! Как Эренбург!
- Да нет, - сказал Фарбрендер, - этот, как его, теннисист.
У него было плохо так же с памятью.
- При чем здесь Макенроу, профессор? - Арик был озадачен. - Мы же говорили об Эренбурге.
- А, конечно.
И Фарбрендер быстро начертал первую хохму.
"Эренбург был первоклассный теннисист - а Персидский закончил шесть классов".
- Можно продолжать?
- Пожалуйста, - Фарбрендер откинулся в кресле.
Арик положил под локоть подушку и вновь страстно задышал.
- Больше всего в мире не китайцев, - сдержанный хохот поднимался с дивана, - больше всего дураков…
Арик корчился от смеха на толстом персидском ковре, задыхался, держался за живот и плакал.
- З-записали, профессор?
- Да, да… Только вот последнее слово. Больше всего в мире кого?
Но Арик уже отсмеялся и, следовательно, ничего не помнил. Он уже был в другой хохме. Она уже рождалась.
- Особенно кладут на все люди, не имеющие запоров!
Он опять упал с кушетки, визжал, задыхался, ноги его летали перед глазами Фарбрендера, не давая писать.
- Я умру, профессор, я умру.
- Подождите, дайте записать.
Он каллиграфически выводил: "Больше всего в мире запоров у китайцев и дураков."
Арик, наконец, перестал кататься.
- Записали?
- Да, теперь да.
- Давай-ка сюда. Интересно, что я там создал.
Он взял в свои холеные руки, не знавшие пера, огромный блокнот в латышской коже, отхлебнул "Лонг Джона" и начал читать…
Надо сказать, что кроме того, что Фарбрендер все перепутал, он еще писал справа налево - не надо забывать, что он окончил.
Персидский долго всматривался в текст, затем надел очки, поднес блокнот к очкам и прочел по слогам:
"Классов шесть окончил Персидский - а футболист первоклассный был Эренбург".
Его большие карие глаза полезли на высокий лоб. Оттуда он прочел вторую хохму:
"Дураков и китайцев у запоров в мире всего больше".
Вид у него был беспомощный, растерянный, казалось, никогда уже он не будет смеяться. Не раскрывая рта, он смотрел на Фарбрендера.
- Вы что, читать тоже не умеете? - спросил тот.
- Как это, - не понимал Персидский, - я без книг не ложусь…
- Почему же вы тогда читаете слева направо?
Арик резко вскочил с тахты и запричитал на иврите, которого не знал.
- Вай из мер! Вай из мер! - вопил он.
Но это была уже область Фарбрендера.
- Вэй из мир, - поправил он, - ВЭЙ! И читайте справа налево!
- Не умею, профессор, - Арик носился по гостиной, полы халата; развевались, - не умею! Я университетов не кончал! Не могу!
- А это просто, смотрите: "Больше всего запоров у китайцев и дураков!" Правильно?
Арик перестал бегать, прижался к булю, запахнулся в халат.
- Это мои хохмы?!
- Ну не мои же!
- Что же тут смешного?! - плечи Арика дрожали.
- Что и я вас хотел спросить - что же тут смешного? Взрослый человек, гогочет, на полу валяется, от смеха умирает - а что ж тут смешного? Хорошо, что вы понимаете, а то мне уж показалось, что мне изменяет чувство юмора…
Арик пришел в себя и с интересом смотрел на специалиста по ивриту.
- Послушайте, Фарбрендер, - произнес он, - когда вы холосты - вам жена изменить не может!
- Позвольте, - обиделся Фарбрендер, - но я женат! И тем не менее жена мне не изменяет!
- Странно, - сказал Арик.
- Тем не менее! И я предлагаю кардинально переделать вашу хохму. Смотрите: "Холосты вы или женаты - жена вам изменить не может!"
Хохмы Арика кормили его. Кооперативная квартира с камином и двумя балконами, золоченый буль семнадцатого века, японская тахта, английские костюмы и лисьи шубы - все это были материализованные хохмы. И карп, запеченный в сметане - тоже они…
- Куда вы едете, - говорил он Глечику, - вы же там запьете.
- Не пугайте, - огрызался Глечик, - я пью и здесь.
- Послушайте, вам нечего там делать. Настоящий хохмач должен жить там, где смех запрещен. А когда все разрешено - над чем смеяться?.. Меня пугает одно, Глечкус: просыпаюсь я в одно прекрасное утро - и смех разрешен… Это для меня хуже смерти. Я могу смеяться только над запрещенным. На кой мне хрен ехать на эту вашу свободу - у меня ж там денег не хватит даже на Фарбрендера…
* * *
Кроме Марио Ксивы на кафедре было еще два преподавателя.
Урхо Бьянко читал древнерусский. Самое трудное в его работе было - найти студентов. После нескольких лет кропотливых поисков он обнаружил двух старух, которых, как утверждали злые языки, он оплачивал, чтобы они регулярно посещали его лекции.
Если в группе было меньше двух студентов - она распускалась. С сильно выраженным лапландским акцентом Бьянко, раскачиваясь, читал нараспев Эпос. Старухи мирно, по древнерусски, похрапывали в ожидании зарплаты.
Когда одна из них отдала Богу душу - Бьянко сам чуть не умер. Он устроил настоящую охоту на студентов - ходил по домам, поил пивом, рассказывал анекдоты, обещал тринадцатую зарплату - но так никого и не поймав, плюнул, и, заметив в городе значительное скопление турок, переключился на турецкую литературу. От студентов не было отбоя. Правда, неожиданно встал вопрос, какое отношение турецкая изящная словесность имеет к славянской.
Урхо тут же накатал научный труд, в котором довольно оригинально и доходчиво доказал глубинную связь двух литератур, показав, что турецкая, как и славянская, являются славными наследницами византийской, и русско-турецкая война, которая чуть было не вспыхнула на кафедре, не разразилась.
Человек он был сложный и противоречивый, с большой лысой башкой и всеохватывающими глазами - если один смотрел влево, то другой - обязательно вправо.
О России у Бьянко было довольно своеобразное представление - по Москве бродят медведи - летом бурые, зимой - белые, хлеб делают из мацы, на стол вместо самовара ставят биде, а закусывают фужером.
В квартирах нет унитазов - специально, чтобы люди бегали на вокзал.
Арестовывают по дороге, не дав пописать - при пытке сознаются быстрее.
Русских он недолюбливал, евреев - не мог терпеть. Они тащили белокурую Россию назад, в пропасть, в публичный дом.
Любой руководитель, приходивший там к власти, у Урхо автоматически становился евреем. Других жиды просто не допускали. Они заглядывали в паспорт, в штаны… Они меняли своим ставленникам фамилии, форму носа, цвет волос, произношение, биографию. Они были способны на чудеса и коварство, на дьяволиаду, если из какого-то местечкового еврея им удавалось вылепить Никиту Хрущева!
Дольше всего они корпели над Сталиным - ставили ему грузинский акцент, орлиный взор, напяливали галифе, вставляли в зубы трубку, обучали чисткам и массовым расстрелам.
Евреи отдали Турции Арарат, продали американцам Аляску и собирались подарить Израилю Урал.
Русский язык Бьянко изучал по одной причине - он был уверен, что ОНИ придут. Он постоянно занимался сложными подсчетами - сколько времени понадобится русским на марш-бросок от их границ до пятиязычного города.
При расчетах учитывались все факторы - модернизация военной техники, боевой дух солдат, обеспечение продовольствием и сколько раз отец перестройки грозил своим пальчиком во время последней речи. Когда-то на бросок требовалось пять суток, потом срок сократился до четырех, а к моменту прибытия Виля - до двух часов. Если ракеты заправить солдатами…
Этот страх нашел отражение в русском языке Бьянко. Никто не мог так бодро и четко произнести: "Добро пожаловать, братья-освободители!". Никто так звонко не выкрикнул бы: "Откушайте хлеба с солью, доблестные сынки!". И никто так убедительно и сердечно, как Урхо, не смог бы предложить: "Разрешите поднести чарку, товарищ полковник!".
Но все это было глубоко спрятано в нем. Даже фрейдист, окунувшись в бьянковскую душу и долго копаясь в ней, ничего бы там не заметил - это была сама любезность, улыбка, предупредительность и любовь. Особенно к лошадям и евреям.
- Преклоняюсь перед их героизмом и умом! - часто повторял он и наполнял бокал: "Абиселе вайн, товарищ еврей!"
На демонстрациях в защиту советских евреев Бьянко всегда шагал в первом ряду, гордо неся транспарант, и зычно вопил: "Отпусти народ мой!"
И всегда подавал пальто Танюше, второму преподавателю, которую Ксива любовно называл "Клячей". Танюша была женой известного в городе бизнесмена Карла Шванца.
Чей-то щедрой рукой русские жены были посеяны по всей Европе. В какой бы городок Виль ни приезжал - в нем было три обязательных достопримечательности - собор, фонтан и русская жена. Все они были бабы с яйцами, лужеными глотками и богатыми мужьями, бойко торговавшими с Россией.
Танюшин торговал маслом и был известный в городе человек, - он загнал России все масло, которое осталось на складах со времен мировой войны. Причем Первой…