Кафедра "Глубокого холода" ржала так, что в зале становилось жарко. Сам ректор однажды выпал из кресла, корчась в конвульсиях, а его никто никогда не видел даже улыбающимся. И никто не мог ему помочь, поскольку светила из Первого Медицинского, присутствовавшие в зале, тоже ржали и вываливались…
Из всего более чем тысячного зала не хохотал только Виль - он читал серьезно, сдержанно, приглушенно, как бы извиняясь, и это вызывало еще больше смеха.
После вечеров его поджидали толпы, в него бросали букеты цветов, его качали, за ним охотились утонченные интеллигенты, юные красавицы и КГБ… Все разрывали его на части, все приглашали к себе - но почему-то всегда побеждал КГБ… Виль жил в удивительной стране, где ночью вместо юной красавицы едут к полковнику…
Полковник был с неимоверно развитым чувством юмора. Он разливал по бокалам "Белую лошадь" - он любил виски, отпивал немного и произносил:
- Скажите, Медведь, вы долго еще собираетесь выступать? Сегодня вы заработали еще пять лет. В общей сложности вы уже имеете, - он открывал толстую папку и начинал считать, - сто семьдесят лет строгого режима с последующим поселением. Скажите, когда же вы успеете поселиться?
Он долго ржал и просил прочитать что-нибудь свеженькое, и обязательно поострее.
- Давайте-ка без цензуры, - просил он Виля, - без внутренней.
Виль читал. Полковник хрюкал, визжал, звонил жене, делясь хохмой, и переносил все допросы на завтра.
- Во дает, еб твою мать, - визжал он, - это тебе не вечер! Здесь уже попахивает вышкой…
Виль дрожал в своем протертом свитере, в своих заплатанных брюках, в ботинках на резиновой подошве с порванными шнурками…
А полковник все ржал и ржал.
- Виль Васильевич, - умолял он, - ради Бога, читайте только то, за что вас следовало бы расстрелять. Отбросьте всякие преграды. Ради меня…
- С… с удовольствием, - отвечал Виль, - но, может, ограничимся, скажем, семью годами?..
- Не так смешно, Виль Васильевич, зачем же мы будем сами себя обкрадывать? Смех лечит, мой дорогой, смех убивает…
"Авторов", - думал Виль, и перед ним возникали печальные лица Зощенко, Булгакова, Эрдмана…
В следующий раз его вновь приглашали девушки - и он вновь мчался к полковнику. Возможно, поэтому Виль так и не женился…
Согласитесь, трудно обзавестись семьей, когда на свидание в ранней юности к вам на крыльях летит почти генерал с маузером на жопе… Полковник-таки вскоре сделался генералом, его перевели в Москву, куда он тащил и Виля, но Виль заупрямился. И бывший полковник затосковал, с ним начали твориться странные вещи - он перестал допрашивать, бить ногами, грозить "маузером", кричать "космополит", "троцкист", "сгною"!
Его показывали крупным специалистам, доставляли дефицитные заграничные лекарства, отправляли в санатории ЦК - но болезнь не проходила - он все равно никого не бил ногами и даже не спрашивал, с какого года и на какую разведку работают… Это были зловещие симптомы. Вскоре бывший полковник умер. Говорят, перед смертью он сжег досье Виля - двести лет строгого режима и четыре расстрела с последующим поселением…
Досье горело долго - и все это время генерал тихо смеялся и повторял перепутанную строку из Лермонтова: "Все это было бы так грустно, когда бы не было смешно…"
Но вернемся к тем ленинградским вечерам, со свежими сугробами за окном, желтыми фонарями, с гремящим залом, где пили дешевое "Каберне", курили "Приму", с конной милицией, с командой институтских борцов, сдерживающей рвущуюся публику, и, тем не менее, выломанными дверями.
В те далекие годы "Пищевой" успешно конкурировал с театром комедии, и в вечера, когда выступал Виль - "Комедия" прогорала.
Вскоре несколько актеров театра с целью дальнейшего совершенствования своего мастерства поступили в Пищевой, а театр переименовали в Театр драмы.
Пищевой гремел по всей стране, и его слава начала переходить границы - правда, пока только стран социалистического содружества. Ввиду того, что евреев продолжали не принимать ни в балетные школы, ни в консерваторию, ни в МИМО, ни в Университет - технологический факультет Пищевого закончили две блестящие балерины и выдающийся симфонист Финко, холодильный факультет дал России и всему прогрессивному человечеству крупнейшего неомарксиста и трех физиков-атомщиков, а механический, кроме Виля, закончил великий кинорежиссер, над фильмами которого, многие это видели собственными глазами, плакал сам Феллини…
Поэтому нет ничего удивительного в том, что в стране до сих пор нет продуктов - их не было бы и во всех остальных странах, если бы колбасой занимались балерины, сырами - композиторы, а рыбой - сатирики.
Короче, страна между жратвой и искусством выбрала искусство. Недаром говорят, что оно требует жертв…
И если вам на глаза попадется диплом, полученный выдающимся ленинградцем в те годы - можете не сомневаться - он получен в Пищевом.
И вот этот великий диплом отказывались признавать слависты пятиязычного города. Идиоты, они требовали филологический, который в том же туманном Ленинграде, где течет в граните Нева, имели колбасники и мясники, цензор, два члена Горсовета, капитан "Большого дома", две проститутки по работе с иностранцами, сутенер, а в период гласности - директор общественного туалета на Невском.
Его филологические наклонности выявились в выборе стихов, приглушенно звучащих в туалете - Ахматова, Цветаева, Бродский… "Не позволяй душе лениться…" - увещевали писающую публику. Из туалета выходили просветленными и образованными. В него стояли огромные очереди, хотя далеко не все испытывали нужду, даже маленькую. В очередях часто возникали потасовки, неслись крики "Вы не стояли" или, наоборот, "Вы только что там были".
Хозяин туалета защитил докторскую на тему "Художественная литература в общественном туалете".
И, наверно, в пятиязычном городе были правы, требуя филологический - под куполом больше подходил хозяин общественной уборной.
* * *
Марио Ксива рассматривал лингвистику, структурализм, теорию стиха, вообще литературу, а также всю мировую историю через призму коня - он обожал лошадей.
- Не собака друг человека, а конь, - утверждал он и добавлял:
- Скажи мне, кто твой конь - и я тебе скажу, кто ты!
Он уважал скаковые народы - скифов, монголов, татар, хотя к последним у него было отношение двойственное - они не только скакали на лошадях, но и ели их.
Возможно, поэтому он в чем-то был согласен с мудрым сталинским постановлением о выселении татар из Крыма.
- Своевременное решение, - считал Ксива, - в Крыму осталось только три лошади, причем одна из них - лошадь Пржевальского.
В генералиссимусе он видел не спасителя народов, а спасителя лошадей.
- Народы спасут сами себя, - говорил Марио, - а кто спасет беззащитных лошадок?.. - И затягивал: "Мы красные кавалеристы и про нас…" Из других исторических фигур он больше всех ценил Каллигулу - ведь только он за всю историю осмелился ввести в сенат коня. Это был единственный случай, когда конь заседал в парламенте…
- Ах, - вздыхал Ксива, - если бы сенаторами были лошади - в мире было бы больше справедливости и добра. Взгляните на их лица и на морды депутатов…
И Марио, не глядя, хватал со стола фотографии сенаторов и лошадей - и вы поневоле были поражены правотой его слов…
Когда он впервые увидел Виля - он испугался. Ему вдруг показалось, что Виль - татарин. И, действительно, у него были широкие скулы и чуть раскосые глаза.
Первый вопрос, который ему задал Марио, был неожидан и прям:
- Сколько сожрали лошадей, дорогой коллега?
Виль отшатнулся. Вопрос был коварен, бил наповал. Хотелось бежать. Со стен кабинета заведующего кафедрой славянских языков на него укоризненно смотрели лошади - гнедые, пегие, орловские и арабские скакуны, лошадь Пржевальского и сам Пржевальский. На некоторых из них восседали - Александр Македонский, Наполеон Бонапарт и Климент Ефремович Ворошилов, принимающий военный парад на Красной площади.
Виль продолжал молчать. Ксива засмеялся - и Виль отпрянул: это было ржание лошади.
- Не стесняйтесь, коллега, говорите! Кого предпочитаете - гнедых или молодых жеребчиков? А? - он указал на лошадь под Ворошиловым.
- Признайтесь честно, от этой бы не отказались? - Под водочку с кумысом.
Из ноздрей Марио повалил пар. Вилю показалось, что он сейчас ударит его копытом.
- Я не ем конины! - отступая, произнес он.
- А почему крупные скулы?
- Наследственность, - объяснил Виль, - от папы.
- Папа ел?!
- Герр Ксива, - произнес Виль, - какое отношение имеют скулы к преподаванию русской литературы?.. Я вам сказал - конины не ем. И медвежатины тоже…
- Поклянитесь! - сурово потребовал Марио, и подвел его к портрету высокой, статной лошади с буйной гривой. - Смотрите ей в глаза. Не отворачивайтесь!
Пока ничего не понимающий Виль произносил клятву, Марио внимательно следил за лошадью. Очевидно, она служила для профессора чем-то вроде детектора лжи - в случае вранья она должна была заржать или ударить лгуна копытом.
Но ничего подобного не произошло, Марио облегченно вздохнул - и беседа вошла в нормальное русло, но тем не менее с легким лошадиным уклоном.
- Уважаемый коллега, - торжественно произнес Ксива, - я вас поздравляю! В этом году я решил вам отдать свою тему: "Лошадь и классики русской литературы". В программе "Лошадиная фамилия" Чехова, "Мое отношение к лошадям" Маяковского и "Конармия" Бабеля. А также монолог "Птица-тройка" Гоголя. - Ксива крепко обнял Виля. От него пахло овсом.
- И, знаете что, - продолжил он, - почему бы нам не перейти на новые, более прогрессивные методы преподавания?