3
Алексей обивал пороги многочисленных учреждений в поисках строительных материалов. Его встречали приветливо. Иногда обещали помочь. Но чаще разводили руками…
Четыре кубометра леса, несколько тысяч кирпича и три тонны извести - вот все, что удалось раздобыть за две недели "хождения по мукам". Но самого главного - стекла - не было. "Неужели придется окна кирпичом закладывать, как на фронте? - думал Корепанов. - Это же могила будет. А что делать? Стекла нет. И сказали, скоро не ожидается". В отделе снабжения Корепанову обещали немного. Но когда это стекло прибыло, его отдали Миропольевской больнице. Алексей запротестовал, но его успокоили: стоит ли горячиться из-за пустяка? Это стекло для окон все равно непригодно. Это вообще обрезки, а не стекло. И Бритвану их отдали потому, что он теплицу строит, овощи собирается выращивать.
И злость, и обида кипели в душе Корепанова. Его на первое время и обрезки устраивают. В конце концов можно и осколками стеклить. Но делу помочь уже ничем нельзя было: ящики со стеклом отправили в Мирополье.
"А может, начать ремонт, не дожидаясь стекла?" - подумал Алексей. Он решил еще раз осмотреть главный корпус.
Мела поземка. Ветер тоскливо посвистывал в голых ветвях деревьев. Скрежетала, раскачиваясь на проволоке, водосточная труба…
"Она уже давно скрежещет вот так и стонет противным жестяным стоном, - подумал Алексей. - Надо бы укрепить ее, не то свалится еще кому-нибудь на голову. Сегодня же скажу Гервасию Саввичу, чтобы послал рабочего укрепить".
В главном корпусе гуляли сквозняки, взвихривали снег, сердито хлопали дверями. На лестничных площадках дымились снежной пылью целые сугробы.
Алексей зашел в операционную. Сюда тоже намело снегу. Масляная краска на стенах полопалась, а на потолке вздулась пузырями.
В предоперационной панель была выложена белым кафелем. Он хорошо сохранился. Но фаянсовые раковины умывальников были разбиты, краны сняты… В других операционных - то же самое.
"Олифа, белила, краны… Это же все доставать надо", - думал Корепанов, не зная, с чего начинать, к чему в первую очередь руки приложить.
На нижнем этаже царил полумрак. Сводчатые потолки, узкие окна, ниши. Комнаты, похожие на казематы или кельи. "Нелепое здание, - вздернул плечами Корепанов. - И строили ж такое…"
Алексей вспомнил злую шутку старика Шубова о "сукином сыне оберартце", который отсоветовал немцам взрывать этот корпус. И в самом деле, намаешься тут.
Да и какая это больница? Даже если восстановить все до мелочей, неуютно будет. Темно и неуютно.
В кабинете Корепанова ожидал Цыбуля. Алексей попросил его укрепить полуоборванную трубу. Гервасий Саввич озабоченно поскреб затылок. Что труба? Ее укрепить - две минуты дела. А вот как с топливом быть? На две недели еще хватит, а потом что делать?
Алексей не знал, что отвечать.
- А чем топят другие? Чем население топит? - спросил он.
- Камышом.
- Надо и нам камыш бить, - ухватился Корепанов.
- Попытка - не пытка… Можно, конечно, и камыш бить. А только… Камыш - дело не простое. Тут сноровка нужна. Потом - инструмент, окисок называется… Обувка подходящая… И люди. Перво-наперво люди.
- Инструмент надо раздобыть, - сказал Корепанов, - сноровке обучить можно, а людей найдем.
Он попросил заведующего кожным отделением выделить несколько человек из тех, кто может без вреда для здоровья работать.
Когда люди собрались, Алексей рассказал, в чем дело. Никто не возражал. Только Дембицкий спросил громко и деловито:
- А по сколько за пучок платить будете?
- Расценок у нас нет, - повернулся к нему Корепанов. - А по базарной цене очень уж накладно будет.
- По базарной вам не позволят, - улыбнулся Никишин. - Там пучок по пятерке тянет… А вы нам хотя бы по рублевке считайте.
- Теперь уж вам невыгодно будет, - сказал Корепанов.
- Почему невыгодно? Мы с Костей, - указал Никишин на Дембицкого, - пучков двести за день намолотим. Вот по сто рубликов на брата и набежит.
- Все равно невыгодно будет, - не терял надежды превратить этот неприличный торг в шутку Корепанов. - За работу мы вам уплатим, а стоимость лечения вычтем. А за это знаете сколько набежит?
- По закону лечить вы нас обязаны бесплатно, - вызывающе глядя на Корепанова, сказал Дембицкий.
"Это уже нахальство", - подумал Корепанов, а вслух сказал:
- Законы эти для советских людей писаны.
- А мы кто же, по-вашему? - сразу набычился Никишин. - Не советские?
- Кулацкие морды, вот кто, - спокойно и даже как будто равнодушно произнес со своего места Яша Стельмах.
Никишина будто кнутом стегнули, и он резко повернулся к Стельмаху.
- Это кто же кулацкая морда? Я?
- А кто же? По рублю за пучок ему подавай, паразиту!
- Ну, ты мне за "паразита" ответишь, - угрожающе помахал Никишин Стельмаху кулаком, так что медали на груди зазвенели. - Ответишь!
- Принудиловку, понимаешь, устроили, - и себе повысил голос Дембицкий. - Или давай иди камыш бить, или мы тебя лечить не будем.
- Между прочим - это не так плохо, - сказал Стельмах. - Вам представляется полная возможность выбирать.
- Да помолчите вы оба! - стукнул кулаком по столу Корепанов и спокойно обратился к Никишину: - Никакой принудиловки тут нет. Не хотите работать - не надо… без вас обойдемся. Санитарки пойдут, сестры и врачи - тоже… Больные - только те, кто захочет, по доброй воле. А вы со своим дружком можете убираться. На все четыре стороны!..
На следующий день Никишин пришел к Алексею просить прощения за вчерашнюю "бузу".
- Мы ведь в шутку начали, а этот Стельмах сразу: кулацкие морды, паразиты… Так что разрешите вместе со всеми, за компанию…
А спустя несколько дней, вечером, Гервасий Саввич после доклада почесал затылок и сообщил весело:
- Ну и катавасия сегодня в плавнях была, Алексей Платонович. Никишина так обработали, мать родная не узнает.
- Как так "обработали"? - насторожился Корепанов.
- Очень просто - морду набили.
- За что?
- А за то, что сволота он и сукин сын. Стельмаха совсем извел. Сегодня же к дивчине привязался. Яшка возьми и заступись за нее. Так этот Никишин, вроде ненароком, его в ополонку спихнул. Яшка выбрался из ополонки и… Такое там было. Чуть до поножовщины не дошло. - Гервасий Саввич крутнул головой и рассмеялся. - Ох, и понаставили же фонарей этому Никишину, будет помнить… И я тоже, грешным делом, к этому освещению руку приложил. - Он показал свой увесистый кулак и добавил беззлобно: - Бандеровец!
- А как Стельмах? Где он сейчас?
- У себя. Сушится.
- Не заболел бы. Ведь мороз, двадцать градусов.
- Очень даже просто околеть можно, - сказал Гервасий Саввич. - Шинель на нем сразу корой взялась. Ну, да ничего. Я приказал печь пожарче натопить, спиртом его оттер и внутрь дал малость. Обойдется.
Алексей пошел проведать Стельмаха.
Гервасий Саввич, видимо, перестарался, оказывая помощь, потому что в комнате стояла нестерпимая жара, а Стельмах лежал в постели совершенно пьяный, раскрасневшийся, с блестящими глазами.
- Таких убивать надо, - говорил он заплетающимся языком. - Я ему сказал, чтобы он перестал цепляться к девушке. Хорошая девушка. Очень хорошая… А он к ней пристает… Ну вот я ему и сказал… Должен был я ему сказать или не должен?
- Должен, - согласился Корепанов.
- Ну вот я ему и сказал… А он подходит ко мне и спрашивает: "Ты, спрашивает, против кого идешь, недоделанный?" Нет, вы мне скажите, надо таких убивать или не надо?
- Надо, конечно, - кивнул головой Корепанов.
- Ну так вот… Лежу я тут и думаю: почему я его не убил? Взял за ноги и ткнул головой вниз в ту же самую прорубь. Это же так просто: взял и ткнул.
- Видимо, это не так просто, - улыбнулся Корепанов. - Он ведь здоровый, Никишин.
- Конечно, здоровый. Он, как бык, здоровый… Но ведь надо таких убивать или не надо?
- Ты пьян, - сказал Алексей. - Постарайся уснуть.
- Хорошо, хорошо, я постараюсь уснуть. Но вы мне скажите: надо таких убивать или не надо? Я знаю, вы скажете: надо. Каждый порядочный человек скажет: надо. Так почему я его не убил? Я же таких всегда убивал.
- Ну, спи ты, закоренелый убийца. Спи! - Корепанов поправил на нем одеяло. - И не нужно больше крови. Хватит!
- Хорошо, я его не стану убивать. Черт с ним, пускай живет! А Люсю на камыш посылать нельзя.
- Какую Люсю? - спросил Корепанов.
- Стоянову. Санитарка она. Хорошая девушка, а только на камыш ее посылать нельзя… Ноги у нее поморожены…
Наконец он уснул. Алексей пошел к себе и попросил позвать Стоянову.
4
За окном уже стемнело. Алексей включил свет. Под потолком вспыхнула двухсотсвечовая лампа - он любил яркий свет.
Девушка вошла, притворила за собой дверь и тихо поздоровалась. Круглое лицо с едва заметными ямочками на щеках выглядело совсем по-детски. Темно-голубые глаза глядели настороженно и чуть испуганно. На ногах - большие солдатские ботинки.
Алексей сразу узнал ее: это та, из-под Чернигова, которая ничего о себе не говорит.
- Садитесь, - сказал он.
Избегая ступать на дорожку, Стоянова подошла к столу и села на краешек табурета.
- Вы почему не сказали, что ноги у вас отморожены? - спросил Корепанов.
- Они у меня уже давно отморожены, - тихо, как бы оправдываясь, ответила девушка.
- Покажите.
Она стала снимать ботинки. Тяжелые, со светло-золотистым отливом косы сползли по плечам вниз.
- Когда же это?
- Еще когда в Германию гнали, в сорок втором.
Алексей осмотрел ноги.