"Мне надо бы собраться с мыслями, - думала она, - обязательно собраться с мыслями. Что-то вспомнить. Что-то очень важное. Но пока гудит этот проклятый колокол, ни о чем думать нельзя. А что если открыть глаза? Вот сейчас, когда я смотрела на девушку, гула ведь не было. Надо заставить себя открыть глаза".
И она заставила себя. И сразу же стало тихо. И она опять увидела длинный ряд кроватей, бревенчатый покрытый матовой краской потолок. И нары. Множество трехэтажных нар у противоположной стены. У кровати, на простом табурете, сидел широкоплечий мужчина в белом халате. Внимательный взгляд из-под крутых надбровий, тонкие губы.
"Это врач, - решила Аня. - Это за ним ходила девушка. Вот и она стоит позади него и улыбается. Как же ее зовут? Бахмачева! Женя Бахмачева!"
Ей показалось, что она подумала. А она произнесла эти слова вслух.
Девушка обрадовалась:
- Она меня вспомнила!..
- Где я? - спросила Аня.
- Это больница, - сказал врач.
- Странная больница, - прошептала Аня. - А почему я в больнице?.. Нет, я хотела о другом… О чем же я хотела?.. Где ребенок?..
- Он здесь, - спокойно ответил врач. - Если хотите, вам сейчас принесут его.
- Хочу! Очень хочу!
Она хотела еще что-то сказать, но не смогла: спазма сдавила горло.
- Лежите спокойно, - сказал врач, прикоснувшись к ее руке. - Лежите спокойно и ни о чем не думайте. И ни о чем не спрашивайте пока… А сейчас вам принесут сына.
Он ушел. Девушка пошла вслед за ним.
"У меня сын", - подумала Аня и закрыла глаза.
Оранжевых кругов не было. Звон тоже исчез. Впрочем, нет, звон остался, только другой - четкий и мелодичный: "Сын!" "Сын!" "Сын!"
Когда ей принесли ребенка, она посмотрела на него с радостным изумлением. А он припал к груди и жадно зачмокал. И от этого по всему телу разлилось ощущение, которому и названия нет.
Девушка сидела на краю постели, смотрела и улыбалась.
- Где мы? - спросила Аня.
- В лагере для военнопленных, - сказала девушка. - А это - больничный барак.
"Значит, я в плену", - подумала Аня, и губы ее дрогнули.
- Не надо волноваться, - попросила девушка. - Это может повредить малышу.
- Сейчас пройдет, - сказала Аня. - Просто у меня очень болит голова.
- У вас был перелом черепа, - сказала девушка.
- Да? - спросила Аня. - Может быть. У меня все перепуталось в памяти.
- Это пройдет, - произнесла девушка. - Доктор Янсен сказал, что это обязательно пройдет.
- Янсен? Кто это - Янсен?
- Доктор. Тот самый, который только что приходил. Его зовут Янсен. Матиас Янсен. - Она потянулась за ребенком. - Дайте, я отнесу. Он уже спит.
- Пусть он полежит со мной хоть немного, - сказала Аня и, глядя на мальчика, спросила: - Как же его зовут? Я даже не знаю, как его зовут…
- Мы его прозвали Алешкой. Алексеем, - улыбнулась девушка. - В бреду вы все время повторяли это имя. Вот мы его и прозвали так.
- Алешка… Алексей… - задумчиво повторила Аня и вдруг вспомнила все: и окруженный немцами медсанбат, и гул самолетов, и огненно-рыжие фонтаны взрывов на площади в Зоневальде, и развороченный блиндаж на перекрестке. Она поняла, что Алексей погиб, и заплакала, прижав к груди теплое тельце ребенка.
Потом - ужасы последних дней войны, запруженные военной техникой и беженцами асфальтовые дороги "Великой Германии", снова лагеря - один, второй, третий, наконец последний, перемещенных лиц и… Матиас Янсен.
Глава четвертая
1
В центральной газете появился большой очерк о Бритване - "Хирург из Мирополья". Рядом - портрет: умные глаза, упрямый подбородок, энергично сжатые губы.
Видно было, что фотографию сделали после трудной операции. Хирургическая шапочка сдвинута чуть назад, на лбу капельки пота, марлевая маска висит на груди. И руки тоже видны - правая стягивает с левой резиновую перчатку. И чувствуется, что все эти движения уже проделывались тысячи раз. Человек закончил обычную для него работу, немного устал - и только. А между тем, операция, как об этом писалось в очерке, была нелегкой…
- Это тот самый Бритван, которого хотели главным врачом нашей больницы назначить, - сказал Ульян Денисович. - Великолепен, а?
Алексей согласился:
- Красив.
"Скорее всего, он сам не хотел идти сюда, - подумал Корепанов. - Зачем ему браться за развалины, если у него хорошая больница? Зачем ему возиться со всеми этими снабами, промторгами, артелями по ремонту, когда можно сидеть в своем, по-видимому, хорошо оснащенном отделении и проделывать такие блестящие операции… Ничего, и у меня будет отделение. И мне надо подумать о том, как я стану работать. Вот уже десять месяцев я не держал скальпеля".
В тот же день он пошел к Шубову.
Зиновий Романович сидел в своем кабинете и пил кофе. Хирургическая шапочка и потемневшая от стерилизации маска лежали на столе, рядом с небольшим круглым подносом, на котором возвышалась горка домашнего печенья - пирожки, обсахаренные крендели.
Шубов обрадовался приходу Корепанова.
- Видел бы ты, батенька, какую опухолищу я только что у одной дамы выволок. Думала, что беременна, рожать собиралась, а оказывается - опухоль. Лежит, плачет. Ребеночка хотела. Ей бы радоваться, дуре, что от смертной беды избавилась, а она плачет… Садись. Кофе пить будем. С пирожками. Знатные пирожки печет моя женушка… Маша! - громко позвал он. - Принеси-ка сюда чашку кофе… Ты такого кофе не пивал. Мне один полковник принес. Трофейный. "Гавана"… Одно название чего стоит.
Корепанов поблагодарил и отказался, но Шубов настаивал, и Алексею пришлось отведать и трофейного кофе, и пирожков с рисом - действительно вкусные! - и кренделей.
- Дайте мне десять-двенадцать коек: буду вести больных, оперировать вместе с вами. Короче, буду вашим ординатором.
Шубов согласился.
- С удовольствием, батенька мой!.. Главный врач областной больницы в роли ординатора… Это - честь.
Алексей хорошо знал цену времени.
Для работы в первой больнице он выделил утренние часы - с девяти до двенадцати. Вставать в шесть. До девяти можно гору своротить. А потом, после двенадцати, тоже пропасть времени.
Зиновий Романович оперировал красиво. У него были большие, немного пухлые стариковские руки. Глядя на его пальцы, трудно было представить, что они могут орудовать скальпелем так легко и уверенно.
Шубов тоже увлекся операциями на грудной клетке, как и Иван Севастьянович. Только это были простые операции - пережигание плевральных спаек, вскрытие абсцесса легких, торакопластика. Но эти операции он делал виртуозно.
Алексея очень интересовали операции на грудной клетке. Во время войны, особенно в последние месяцы, ему часто приходилось встречаться с повреждением легких. В госпитале было специальное отделение для таких раненых - седьмое. Но в дни напряженных боев, когда коек не хватало, Иван Севастьянович распоряжался выделять палаты и у Корепанова. А в конце сорок четвертого, когда погиб под Вильнюсом начальник седьмого отделения, уже все больные с повреждением легких поступали к Алексею. Иван Севастьянович был особенно внимателен к этим раненым. А к врачам - требователен и строг. Алексей понимал: иначе нельзя, тут за малейший промах приходится расплачиваться жизнью человека.
Корепанов много работал над освоением этих операций. Вместе с Аней он подолгу сидел над книгами и атласами, а в свободное время они часами изучали на трупах ту или иную методику.
Алексей как-то рассказал Шубову о своей работе во фронтовом госпитале, о мечте освоить сложную технику удаления легкого. Он рассказал о работах, которые сейчас ведутся в Москве под руководством профессора Хорина.
Шубов улыбнулся.
- Мы не первооткрыватели в медицине, а практики. Нам суждено ходить по проторенным тропам.
Алексей возразил. Что значит проторенная тропа? Кто-то идет первым. Но ведь есть и второй, и третий…
- Для второго и третьего нет еще тропы - они идут по следу, - сказал Шубов. - Тут легко оступиться.
2
Алексей мечтал о новой больнице. Мечтать - значит видеть. И он мысленно видел ее. И выкрашенные яркой краской полы и панели - обязательно светло-бирюзовые, цвета морской волны в солнечный день, и койки, стоящие ровными рядами, обязательно с белыми занавесками, и свое отделение тоже видел. Он мысленно уже совершал обходы, хотя еще и представления не имел, с кем будет делать эти обходы. Потому что не было еще ни врачей, ни сестер, ни санитарок. Впрочем, один хирург был - Вербовая Лидия Петровна, жена областного прокурора. Она приехала с мужем, которого перевели сюда из какой-то другой области. Хирургического отделения еще не было и в помине. Но она соглашалась пока на любую работу. И Алексей взял ее. Высокая, гибкая, с копной рыжих волос, упрямо выбивающихся из-под косынки, с крепкими руками, она делала все быстро и ловко, словно играючись - то ли штукатурила, то ли панель шпаклевала, уверенно орудуя стальной лопаткой, или красила полы, растирая краску большой кистью.
Перед вечером Алексей обходил все этажи - из комнаты в комнату, чтобы посмотреть, как идут работы, что сделано. В одной из будущих палат Лидия Петровна и Ульян Денисович помогали печнику класть печь. Клала, собственно, Лидия Петровна. А печник, стоя рядом на козлах, только внимательно следил за тем, как она, постукивая кельмой по кирпичам, быстро прилаживает их один к одному.
Алексей залюбовался ее работой.
- Хороша, не правда ли? - перехватив его взгляд, подошел и спросил полушепотом Ульян Денисович.
- Неутомимая какая-то, - сказал Корепанов.