- Не положено, Алексей Платонович, понимаешь, не положено… А что с рабочей силой у нас плохо, я и без тебя знаю… На этом официальный разговор считай законченным. Теперь - не официально, по-дружески. Ты вот на меня обиделся, что я форму не соблюдаю, к тебе предварительно не явился. Но сам ты тоже форму нарушаешь. Я все истории болезни просмотрел: ни в одной пометки нет о том, что данному человеку такая-то и такая-то работа не противопоказана. Ну, вот и все. А дальше сам понимай. Будь здоров, - и он дружески протянул Корепанову руку.
"Ведь вот же как получается, - думал Алексей после ухода Мильченко. - Ты против человека, как еж, ощетинился, а он к тебе с душой… Вот как в человеке ошибиться можно".
А спустя три дня, когда Корепанов прочитал выводы на жалобу Никишина, ему стало не по себе. Очень уж неприглядно выглядел в этих выводах он, Корепанов.
- Что, не нравится? - спросил Мильченко.
- Мало сказать - противно.
- Так ты же сам заявил, что в жалобе все правда. Что же тебя, по головке погладить за все это? - пренебрежительно ткнул пальцем в письмо Никишина Мильченко. - Или, может быть, благодарность вынести?.. И не хмурься. Ничего же в сущности не произошло. Даже взыскания не наложили. Даже на вид не поставили. Простой беседой отделался. Другой поблагодарил бы, а ты хмуришься. Давай подписывай. Вот тут. Пиши: "С выводами ознакомился".
- Да не согласен я с такими выводами.
- Ну что за человек! - уже с досадой сказал Мильченко. - Ты с выводами ознакомился? Ознакомился. Ну, вот и пиши, что ознакомился. А там согласен ты или не согласен - твое дело. Я же от тебя ничего не требую. Мне жалобу закрыть надо, пойми ты. А потом она пойдет вместе с выводами в архив, пылью покроется, вот и все. Давай пиши.
Поразмыслив немного, Алексей решил, что Мильченко по-своему прав. Но что значит - "ознакомился"? Что это, циркуляр к сведению, что ли? Надо ж ведь как-то выразить свое отношение к этим выводам или не надо?
- Ну что ты думаешь над пустяком? - спросил Мильченко. - Давай подписывай!
Алексей взял ручку и четко написал: "С выводами ознакомился и не согласен".
- Ну и человек, - улыбнулся Мильченко.
Он сложил бумаги в папку, завязал тесемки, спрятал в ящик стола и поднялся.
- Будь здоров, Алексей Платонович, - сказал он, протягивая руку. - Считай, что тебе повезло.
- Почему повезло? - удивился Корепанов.
- Потому что жалоба ко мне попала. Другой бы тебе потрепал нервы. Ну что значит "не согласен"? Значит, не понял человек. А раз не понял, надо разъяснить, вдолбить в голову, чтоб дошло. Проникло. Вот как! Но я понимаю, что это у тебя больше от упрямства идет… от молодости, от никому не нужного задора. Со временем поймешь и, гляди, меня вспомнишь добрым словом. Обидеть человека легко, исправить трудно. Впрочем, я тебе об этом уже говорил.
Корепанов ушел из обкома угнетенный. Последние слова Мильченко посеяли в его душе сомнения. "А правильно ли я поступил, что продемонстрировал свое несогласие? Правильно. Ведь не согласен я с этими выводами. Чего же душой кривить? И на фронте, во время госпитальных комиссий, когда я был не согласен в чем-нибудь с Иваном Севастьяновичем, я записывал в протокол свое мнение. А это ведь - Иван Севастьянович…"
Он услышал крик гусиной стаи и посмотрел на небо. Гуси летят. Весна. Как же это он не заметил, что - весна?..
Тогда тоже была весна. Неужели год прошел? Да, год. И она осталась там, в Зоневальде, под развалинами медсанбата…
А жизнь идет. И в небе опять кричат гуси.
4
Жизнь всегда полна случайностей и неожиданностей. Но особенно много бывает их во время войны. Алексей был убежден, что Аня погибла в Зоневальде, под развалинами медсанбата. А она…
Когда налетели самолеты, Аня стояла у окна и сквозь узкую щель бойницы напряженно следила за блиндажом, в котором за несколько минут до этого скрылся Алексей.
Рокот самолетов все нарастал и нарастал, пока не заполнил все вокруг.
Первые бомбы упали где-то далеко, потом очень близко. Ане сначала даже показалось, что они угодили в блиндаж. Но когда развеялся дым, она увидела, что блиндаж не тронут - воронки дымятся рядом с ним, совсем небольшие. Она подумала, что и бомбы тоже были совсем небольшие. Такие даже при прямом попадании не пробьют настила. Эта мысль сразу успокоила. О том, что такая бомба легко снесла бы здание, в котором находилась операционная, она и не подумала.
Самолеты ушли, потом вернулись. И опять - взрывы. Огненно-рыжие фонтаны взметывались и на площади против окон операционной, и где-то в стороне. Но Ане казалось, что все самолеты прилетели сюда с единой целью - уничтожить блиндаж, в котором сейчас находился Алексей.
Рядом с ней стоял уже немолодой санитар. Когда бомбардировщики спускались особенно низко, он зло ругался и начинал стрелять по ним из автомата длинными очередями. Аня понимала, что стрелять по самолетам из автомата - глупо. Но не могла удержаться и тоже стреляла.
Потом все затихло. До тошноты пахло взрывчаткой. Немцы, что затаились за домами по ту сторону площади, не показывались. Видимо, отошли, чтоб не попасть под обстрел. Потом опять налет и опять взрывы. Столб земли взметнулся совсем близко. Воздушной волной вырвало мешки с песком в соседнем окне и вышибло двери. Все затянуло дымом и пылью. А когда просветлело, Аня увидела, что блиндажа нет. Только развороченные бревна и куски железобетонного настила с торчащими в разные стороны ржавыми прутьями.
Аня бросилась к двери. Кто-то попытался удержать ее, схватил за руку. Но она вырвалась, выскочила на улицу и побежала к блиндажу. Но блиндажа не было. Аня остановилась, огляделась вокруг и опять побежала. Ударилась грудью о дощатый забор. Упала. Вскочила на ноги и только тогда поняла, что бежала в противоположном направлении. Блиндаж совсем с другой стороны, на перекрестке, а она выбежала на околицу. Как попасть к блиндажу, она не знала. Она совсем потеряла ориентировку. Наконец сообразила: надо вернуться к дому, потом свернуть направо. Но как пройти к дому, она тоже не знала. Потом догадалась: нужно идти, глядя перед собой. Идти прямо на дом. До чего же просто.
И оттого, что это так просто, ее стал душить смех. Страх исчез. И тревога за Алексея тоже прошла. Почему она решила, что он погиб? Да не мог он погибнуть. Не мог. Его завалило? Ну так что ж. Он ведь сильный, очень сильный. Он уже выбрался, конечно, из-под обломков и сейчас, наверно, сидит на краю воронки, курит и ждет ее, Аню. А она стоит здесь и смеется.
Ее внимание опять привлекли самолеты. Она не услышала, а увидела их. Они летели прямо на нее, освещенные заходящим солнцем. Да, они летели прямо на нее, а ей совсем не было страшно. Она даже спокойно пересчитала их. Пять. Пять бомбардировщиков. Всего пять. Непонятно только, почему они летят без шума. По-видимому, это не настоящие, настоящие должны гудеть.
Потом она увидела, как от одного из них отделились продолговатые серебряные капли. Они росли и росли. Одна, увеличившись до размера крупного поросенка, тюкнулась в крышу дома, где находилась операционная…
Затем Аня почувствовала, что летит куда-то. Ее и это не испугало. Страх пришел значительно позже, когда она подумала, что может упасть. А ей нельзя падать. Ей ни за что нельзя падать: это может повредить маленькому. Это может убить его… Наконец она почувствовала, что падает, и закрыла глаза. А когда открыла, увидела, что лежит на постели. В длинном ряду кроватей. На соседней справа сидит девушка в военной гимнастерке с расстегнутым воротом, что-то шьет.
"Это очень хорошо, что я упала именно сюда, на постель, - подумала Аня. - Если б я с такой высоты брякнулась о землю…"
Она провела рукой по животу и растерянно посмотрела на девушку. Та заметила ее взгляд, оставила шитье и пересела на Анину кровать. Спросила:
- Вы очнулись? Вы и вправду очнулись?
- Кто вы? - спросила Аня. Девушка показалась ей очень знакомой.
- Меня зовут Женей. А вас?
Аня смотрела на нее, силясь вспомнить, где она видела ее.
- Меня зовут Женей, - снова повторила соседка, ткнув себя пальцем в грудь. - Когда ваш госпиталь был в Смоленске, я работала в сортировочном. Помните? Я хорошо помню вас. Ваш госпиталь располагался в педагогическом институте… Я очень хорошо помню вас, только не знаю, как зовут.
- А что с маленьким? - вместо ответа спросила Аня испуганным шепотом.
Девушка рассмеялась.
- Какой же он маленький? Он богатырь. Ему уже месяц исполнился.
- Неужели я так долго летала? - удивленно произнесла Аня.
Девушка поднялась.
- Я сейчас, - сказала она. - Я сейчас, только доктора позову.
Она пошла по узкому проходу между кроватями к двери.
"Где я? - подумала Аня. - И чего я лежу?" Она хотела подняться, но резкая головная боль заставила закрыть глаза. И сразу же пошли со звоном оранжевые крути. Они возникали где-то в глубине мозга в виде точки. Точка увеличивалась, превращаясь сначала в диск, потом в кольцо. Кольцо уплывало все дальше и дальше, медленно тускнело и, наконец, исчезало. И в то же мгновение в глубине мозга вспыхивала новая точка. "Они уже давно так вспыхивают, точки, растут, удаляются и гаснут, - думала Аня. - Только прежде они были ярче и с голубоватым отливом. А сейчас потускнели"… Они ей хорошо знакомы, эти точки. И звон тоже хорошо знаком - такой, будто кто-то ударяет деревянной колотушкой по большому колоколу. Такой звон она уже слышала в Смоленске, когда была ранена во время бомбежки на вокзале. Только тогда звон был сам по себе. А теперь - с огненными точками, дисками и кольцами. Вспыхнет точка - и вместе с ней возникает удар по колоколу; гаснет кольцо - и гул тоже замирает, становится все тише, пока не исчезнет. Потом все начинается сначала.