- Давай бумагу, - сказал коротко.
Дембицкий торопливо освободил край стола, вытер тряпкой клеенку и услужливо положил перед Никишиным чистую тетрадку. Поставил чернильницу-невыливайку.
- Пиши, Андрюша. Святое дело делаешь. За правду-матку борешься… Пиши, а я диктовать буду…
Наутро Никишин вспомнил о вчерашнем вечере, и у него засосало под ложечкой. Сукин сын, Котька. Подвел. Нехорошо это - жалобу писать. Надо бы не писать, а пойти самому и все начистоту выложить, тому же Гордиенко хотя бы. А жалобу писать… "Ну, а если и написал, так что? Ведь там истинная правда. Не смеет он орать на меня. Хоть и главный врач, а не смеет. И не стану я скрывать, что писал. И если Корепанов спросит, ему тоже скажу: "Да, писал на тебя жалобу. Людей уважать надо. Заботиться о них, а не орать. Не смеешь орать на меня".
Алексей больше всего любил работать в "столярке" - одной из комнат будущего приемного покоя. Здесь стоял верстак, пахло свежей стружкой, клеем и теплом. Тем особенным теплом, которое излучает железная печь, когда ее топят сосновой чуркой. Алексей проводил здесь, за верстаком, все свободное время. И вечерний рапорт завхоза он принимал тоже тут, в столярке.
Цыбуля приходил к нему всегда ровно в пять вечера. Докладывал, что сделано за день, о работах, намеченных на завтра, о материалах, которые удалось достать. Через несколько дней после стычки с Никишиным в теплушке Цыбуля сказал с досадой:
- Предвидится неприятность, Алексей Платонович.
- Какая? - спросил Алексей.
- Этот сифилитик Никишин… - начал было Цыбуля, но Корепанов оборвал его:
- Не смейте так говорить о больных.
- Так если у него сифилис, как же его называть, Никишина?
- Да не сифилис у него, а нейродермит. Это - кожное заболевание, скорее даже нервное.
- Все равно - венерический, - махнул рукой Гервасий Саввич.
- Да что он там натворил, ваш Никишин?
- Жалобу, сукин сын, написал, - сказал Цыбуля, - прямо в обком, самому Гордиенко.
- Откуда вам известно? - спросил Корепанов.
- Так он же, сволота, завсегда так, как та паршивая кошка. Мало шо напакостила, так ще и нявкае… Сам хвастает…
- Ну и пусть, - ответил Корепанов и принялся за работу.
Спокойствие Корепанова удивило Гервасия Саввича. "Крепкий мужик", - с восхищением думал он. Потом, поразмыслив немного, решил, что ничего удивительного нет: не нюхала душа чеснока, вот и не боится, что запах почуют.
3
Прошло несколько дней. Алексей уже забыл о жалобе, когда прибежала Люся и сказала, что кто-то из обкома сейчас беседует с Никишиным. Закрылись в ординаторской и разговаривают, с глазу на глаз.
- Ну и пусть разговаривают, - сказал Корепанов.
Люся удивилась: ведь всем известно, что Никишин жалобу писал.
- Он писал, с ним и разговаривают, - сказал Корепанов. - Идите работайте.
Люсе показалось, что Корепанов рассердился на нее. Она хотела что-то сказать в свое оправдание, но Алексей не дал:
- Я все знаю, Люсенька, - сказал он. - И не надо волноваться. Жалобы у нас всегда проверяются. Такой порядок.
Но когда Люся, постояв немного, вышла и закрыла за собой дверь, он отложил в сторону рубанок и закурил. Потом сложил инструменты и застегнул воротник гимнастерки. Работать он уже не мог.
"И что за подлое чувство? - думал Корепанов. - Откуда оно берется? Откуда тревога? Ведь если человек знает, что за ним нет никакой вины, не должно быть тревоги".
И за то, что не мог справиться с собой, злился: и на себя, и на этого представителя, который даже не нашел нужным зайти к нему - главному врачу больницы, и на Никишина.
Алексей пошел по этажам посмотреть, как идут работы. И ему показалось, что все смотрят на него как-то по-особенному, что все вокруг словно притихло, насторожилось. И эта настороженность - тоже злила.
Проверяющим жалобу оказался инструктор обкома Олесь Петрович Мильченко. Он зашел к Алексею уже под вечер. На добродушном немного усталом лице его лежала печать деловой озабоченности. Всем своим видом он словно хотел сказать Корепанову: "Вот вы здесь накуролесили черт знает чего, а мы разбирайся". Он поздоровался с Алексеем, бросил портфель на стол, снял шапку, положил ее рядом и, не ожидая приглашения, расположился в кресле, напротив Корепанова. Приглаживая взъерошенные волосы, сказал:
- Жалоба тут на тебя, Алексей Платонович.
- Знаю, - сказал Корепанов.
- И что написано, тоже знаешь?
- Скажете, наверно.
Мильченко раскрыл свой портфель, извлек оттуда два листка бумаги, исписанных мелким почерком, и положил перед Корепановым.
- Читай вот!
Алексей прочитал.
- Как видишь, обижаются на тебя трудящиеся…
- Трудящиеся? - переспросил Корепанов. - Это же Никишин писал.
- А он кто по-твоему?
- Бузотер. Бузотер и паразит. Сам не работает и других отговаривает.
- Ну, это, знаешь, легче всего человека паразитом обозвать. Не ново, Алексей Платонович. Ты давай по сути дела выкладывай. По тем вопросам, что в жалобе затронуты.
- А в жалобе сущая правда, - к удивлению Мильченко сказал Корепанов. - Ни единым словом возразить не могу.
- Как, значит, со всем согласен?
- Я же сказал: ни единым словом возразить не могу. И напрасно вы столько времени на допрос потратили. Зашли бы ко мне, показали эту цидулку - и я бы вам сразу сказал: правильно все тут.
- Интересно… Значит, людям грубишь?
- Там не сказано, что людям, - сказал Корепанов. - Там сказано, что Никишину и Дембицкому… Верно, грубил. Заслужили.
- И больных, значит, эксплуатируешь? Эксплуатируешь, а?
- Ну зачем же так? - улыбнулся Корепанов. - Эксплуатация - это присвоение чужого труда с целью наживы. А я то что с этого имею? Просто работают люди, кто как может, и по доброй воле. Кто не хочет - не работает. Вот Никишин же не работает?
- А что с питанием плохо, тоже верно? - продолжал Мильченко.
- Верно. Я же говорил, все тут верно… И вообще, мне кажется, прежде чем по отделениям ходить, надо бы к главному врачу зайти. Ведь на заводе вы так просто не пошли бы по цехам. Обратились бы к директору или в партийный комитет. А здесь тоже - не заезжий двор.
- Ты что выговариваешь мне, или как понять? - спросил Мильченко, и в его голосе прозвучали нотки недовольства.
- Ну, чего бы это я стал вам, представителю обкома, выговаривать? Просто высказываю свое недоумение. Ново это для меня. Помню, на фронте начальник политотдела, бывало, приходит, так мол и так, товарищ Корепанов, нужно мне с таким-то и таким-то из вашего отделения побеседовать. Ну я и веду его: беседуйте, пожалуйста, хотите в палате, а неудобно - мой кабинет к вашим услугам. Вот так.
- Все-таки выговариваешь, Алексей Платонович, - произнес Мильченко. - Тонко так, но выговариваешь. - Он как бы по-дружески погрозил пальцем, потом вытянул из кармана портсигар и протянул Алексею: - Курить будешь?
Алексей взял папиросу.
Мильченко щелкнул зажигалкой, дал прикурить Алексею, потом сам прикурил.
- По форме ты прав, Алексей Платонович. Конечно, надо было прежде к тебе зайти, поговорить, но мы же не формалисты. Ведь не формалисты же, а?
- Нет, конечно, - согласился Корепанов.
- А ты смелый, оказывается, - одобрительно посмотрел на Алексея Мильченко. Он пыхнул дымом и спросил уже совсем задушевно: -Ты на каком фронте воевал?
Алексей ответил. Минут пятнадцать они беседовали, вспоминая фронтовые будни. Мильченко, оказывается, воевал в сорок третьем по соседству, на Втором белорусском.
Он производил впечатление дружески расположенного человека, и Алексей мысленно упрекнул себя, что сначала держался с ним сухо официально и даже стал выговаривать за какие-то пустяки. Подумаешь, важность, не зашел представиться.
- Так что же нам делать с этой жалобой? - спросил наконец Мильченко.
- А что с ней полагается делать? - потушил папиросу Корепанов.
Мильченко сказал, что проще всего было бы написать, что факты не подтвердились. Не подтвердились - и дело с концом. Но как поступить, когда Корепанов сам говорит, что все правильно?
- А вы так и напишите: факты подтвердились.
- Послушай, Алексей Платонович, ты в самом деле такой наивный или прикидываешься? - спросил Мильченко. - Да ведь если я напишу, что факты подтвердились, тебе отвечать придется. А мне тебя, хоть верь, хоть не верь, обижать не хочется. В общем, давай так договоримся. Я с тобой побеседовал, ты свои ошибки признал и все прочее. Вот так! А с людьми помягче надо. Это исправить человека трудно, а обидеть легче легкого. И потом… Больных от работ освободи. Ну их, только беды наберешься. Больной есть больной. Пускай себе лечится. На этом жалобу закроем - и пропади она пропадом вместе с Никишиным. Идет?
- Нет, не идет, - нахмурился Корепанов. - Это что же получается? Никишин какую-то писульку написал, а я должен все работы сорвать? Нет, этак не пойдет. Этак мне на вас жалобу писать придется. Вам же известно, как с рабочей силой сейчас?
- Ну, как знаешь, - поднялся Мильченко, - я тебе добра хочу.
- Какое же это добро, если я после вашего заключения должен все работы приостановить? Мы ведь привлекаем таких, которым труд не во вред.