Глава третья
1
В теплушке всегда толпились люди, здесь было светло и как-то по-особенному уютно. Уходить не хотелось. Но Люся, чуть отогревшись, снова убегала наверх. Работа была трудной - окна ли закладывать банками, помогать ли штукатурам, подавать кирпичи печникам - все трудно. А после работы еще надо бежать в школу. Из школы она возвращалась поздно и такая усталая, что даже есть не хотелось: только спать, спать.
Когда окна были заложены, в помещении потеплело, и работать стало легче. Больные, которые и раньше помогали, теперь приходили еще охотнее. Только Никишин отказался.
- Я сюда не работать приехал, - говорил он, - а лечиться. Вот пускай и лечат.
Но в отделении стало скучно. Костя Дембицкий, с которым можно было и побалагурить и в козла срезаться, выписался. И Никишин почти все время проводил в теплушке, играл с кем-нибудь в домино или просто зубоскалил, отпуская шутки по адресу тех, кто особенно усердствовал.
Больше всех доставалось Люсе.
- Стараешься? Ну, старайся, старайся. Интересно, кем ты сюда нанималась? Штукатуром, каменщиком или печником?
- Шел бы ты отсюда! - отмахивалась от него Люся.
Никишину давно приглянулась эта девушка. Дома, в селе, девчата сохли по нем, любая, только бровью поведи, - твоя. А эта и смотреть не хочет. Равнодушие Люси и злило и подзадоривало Никишина. "Подожди, девонька, - думал он. - Сама придешь, никуда не денешься".
Но время шло, а Люся не приходила. И Никишин не мог понять, откуда такое упрямство.
Однажды во время Люсиного дежурства, когда в коридоре никого не было, Никишин сказал ей:
- Давай дружить, Люська. Тебе со мной хорошо будет.
- Представляю, - сказала Люся, даже не подняв головы.
Он попытался ее обнять. Она выскользнула из его рук и замахнулась грязным веником.
- Еще раз полезешь, так отработаю - на всю жизнь охота пропадет…
После этого Никишин якобы оставил девушку в покое. Проходя мимо, он лишь пренебрежительно посвистывал. Но потом опять взялся за старое.
Все началось как будто в шутку. Красивая девчонка. Почему бы не поухаживать? А кончилось тем, что Никишин и не заметил, как влюбился.
По ночам, когда в палате наступала тишина, он ловил себя на том, что все время думает только о Люсе, мысленно представляет себе, как она открывает дверь, крадучись входит, ступая на цыпочках, приближается к его постели…
Никишина бросало в жар. Не хватало воздуха. Он вскакивал, набрасывал на плечи халат и шел в коридор курить.
А Люся занималась своим делом - мыла панели, чистила инструменты или убирала в коридоре - и совершенно не замечала его.
"Это все Яшка, - думал Никишин, искоса поглядывая на девушку. - И с этой дракой в плавнях тоже совсем плохо вышло. Думалось, посмеются ребята, а получилось вон как. Ну что она в этом Яшке нашла?"
В такие минуты сердце стискивала злость и хотелось досадить обоим.
Однажды, когда в теплушке было особенно многолюдно, Никишин, глядя на два ряда новеньких орденских колодок на груди у Стельмаха, стал рассказывать, как Стельмах покупал эти колодки.
- Узнал я, что привезли в наш военторг орденские колодки. Ну и пошел. Народу там - не протолпиться. Смотрю, у прилавка Яшка стоит, колодки выбирает. "Это какая, - спрашивает, - ордена Красной Звезды? Отложите мне парочку. А это? Отечественной войны второй степени?.. Давайте. И вот эту заверните. Красивая…" "Эта - Александра Невского", - говорят ему. "Александра Невского? Не нужно. А для медали "За отвагу" нету? Есть? Тогда заверните парочку. Для ровного счета…" Вы не заметили, братцы, у него вчера другой набор был? У него этих колодочек три комплекта. Какой хочет, такой наденет.
Никишин явно лез в ссору. Стельмах, казалось, не обращал внимания на его болтовню. Никишина это пренебрежительное молчание только подзадоривало.
- А для чего он, братцы, старается? Для девчат. Девчата на ордена и медали ох как падки… - Он покосился на Стельмаха. Тот продолжал работать. - А вчера поздно вечером вышел я покурить. Смотрю, кто-то около женского общежития маячит. Дай, думаю, посмотрю. Подкрался незаметно - это я умею - незаметно подкрасться, - вижу: Яшка Стельмах. Прижался к дереву спиной и с Люськиного окна глаз не сводит. А девчата раздеваются как раз. На дворе темень, а в комнате свет горит. И девчата, как на ладони…
- Между прочим, за такие басни бьют морду.
Стельмах оттачивал на большом точильном камне широкую стамеску и внешне был совершенно спокоен.
- Уж не ты ли хочешь со мной опять подраться? - будто этого только и ждал Никишин.
- С такими, как ты, не дерутся, - уже теряя спокойствие, сказал Стельмах. - Таких просто бьют. Чем попало и куда попало.
Он отбросил в сторону стамеску, схватил молоток и пошел на Никишина.
- Уходи отсюда, сволочь, слышишь? Уходи! Изувечу!
- Отставить!
Корепанов вошел вместе с Цыбулей и сразу все понял.
- Отставить, так отставить, - неожиданно спокойно сказал Стельмах и вернулся на свое место.
- Что здесь происходит? - строго спросил Корепанов.
- Ничего особенного, - ответил Стельмах. - Просто я вежливо попросил этого гада уйти отсюда. Мне почему-то кажется, что ему здесь делать нечего.
Никишин весь кипел.
- Этот выскребок грозился набить мне морду. Мне, заслуженному партизану!..
- А ну-ка, заслуженный партизан, убирайтесь отсюда! И чтобы духу вашего тут больше не было! - Заметив, что Никишин собирается возразить, Корепанов повысил голос: - Кому я говорю? Марш отсюда!
- Ну, я тебе это попомню, товарищ начальник!
Никишин запахнул халат и вышел, хлопнув дверью так, что накладная планка треснула.
- Зачем ты опять с ним сцепился? - обращаясь к Стельмаху, спросил Алексей.
- У нас был самый мирный разговор, - ответил Стельмах.
Корепанов усмехнулся.
- О, да!
- Между прочим, - сказал Стельмах, - он обозвал меня вышкребком. Я не знаю, что это такое, но мне почему-то думается, что это - обидное слово.
- Ничего тут нема обидного, - сказал Гервасий Саввич. - Вышкребок - это последний хлебец из остатков теста, что хозяйка из дижи вышкребает. Я, когда пацаном был, очень любил эти самые вышкребки. Особенно если с молоком. Вкусно!
- Вышкребок… Последний… Ха! - усмехнулся Стельмах. - У моей покойной мамы было семь душ детей. Но я, между прочим, пятый, а не последний… - Он вдруг закашлялся, тяжело, с надрывом, вытер губы платком, посмотрел на него и спрятал в карман.
Алексей молча наблюдал.
- Что вы так смотрите? - спросил Стельмах. - Это у меня еще с осени сорок четвертого. Перестанет и опять начнется. Пустяки.
- Пойдем со мной, - сказал Корепанов.
Стельмах согласился и стал складывать инструменты.
Когда они пришли в рентгеновский кабинет, где у аппарата восседал Ульян Денисович, Корепанов спросил:
- Когда у тебя появилось кровохарканье последний раз?
- После ополонки.
- Раздевайся! - сказал Алексей и обратился к Ульяну Денисовичу: - Давайте вместе его посмотрим.
Ульян Денисович долго вертел Стельмаха под экраном, выслушивал трубкой.
- Надо в больницу ложить, - сказал наконец.
Корепанов позвонил Шубову, попросил госпитализировать Стельмаха, и в тот же день его отправили на койку в городскую больницу.
- А что у него? - несмело подошла к Алексею Люся.
- Фронтовое ранение напомнило о себе, - сказал Корепанов. Потом посмотрел на девушку и добавил: - Все будет хорошо. Не надо тревожиться.
2
После стычки с Корепановым Никишин весь остаток дня провалялся у себя в палате злой от обиды, а вечером пошел к Дембицкому. Он захватил кусок сала, два круга колбасы - из дому привезли накануне.
Дембицкий обрадовался приходу Никишина.
- За гостинец спасибо, - сказал он. - А выпить у меня всегда найдется, особенно для друга.
Он достал из шкафа литровую бутылку самогона и поставил на стол.
Выпили по одной стопке, потом еще и еще. Никишин рассказал о стычке с Корепановым.
- Сволочь он, твой Корепанов, - выругался Дембицкий. - Такого человека выгнать!.. Чтоб о людях заботиться, так этого нет, а нагрубить человеку, в мороз на камыш послать больного или выгнать - это пожалуйста. На заслуженного партизана, как на собаку, цыкает. Если бы про все это в обкоме узнали…
- И напишу, - нахмурился Никишин.
Он вспомнил, как Корепанов выгнал его из теплушки, вспомнил о Люсе, как она замахнулась грязным веником, и о том, как Стельмах на общем собрании, при всем народе, назвал его, Никишина, кулацкой мордой, тоже вспомнил.
- И напишу, - повторил.
- Ты это только под пьяную руку бахвалишься, - хихикнул Дембицкий, - а протрезвишься - и храбрость вон, а написать нужно бы. И первому секретарю, самому Гордиенко.
- Напишу, сейчас же напишу, - упрямо сказал Никишин.
Дембицкий легко вскочил и достал из шкафа ученическую тетрадку.
- Я тут уже кое-что сочинил. Я ведь на него тоже зуб имею. И за себя, и за тебя. Но кто я такой, чтобы первому секретарю обкома письма писать? Мелкая сошка, какой-то заготовитель. А во время войны в помощниках интенданта ходил.
- А ну, читай, что ты там написал, - попросил Никишин.
Он хрустел огурцом, изо всех сил стараясь преодолеть хмельной туман, сосредоточиться. А когда Дембицкий окончил читать, потянулся за тетрадкой.
- Стерва ты, Костя! Вообще-то стерва… Но это ты написал правильно. Тут же все правда: и про харчи, и про камыши, и про нас с тобой. Все - чистая правда. Давай подпишу.
- Надо, чтобы своей рукой, - сказал Дембицкий.
Никишин расстегнул воротник.