На перевале, помню, встретились два пастуха, перегонявшие стадо коз. Угостили молоком, сыром. Там я отдохнул, поспал. Спускаться было полегче.
Бывали ли вы в Старом Крыму? Тогда, во всяком случае, это был утонувший в пыли посёлок, состоявший из однообразных глинобитных домишек вроде украинских хат, огороженных плетнями. Чахлые, выжженные огородишки. Куры.
Я вошёл туда после полудня, и мне казалось, что все здесь вымерло. Ни души. Бродячие псы с высунутыми от жары языками лениво тянулись за мной.
Но вот я увидел наконец человека. Татарская девушка в низко повязанном платочке, с монистами выбирала воротом из колодца ведро воды. Сперва она испугалась. С трудом поняла, о чём я спрашиваю. Потом оставила своё ведро, провела через проулок к какой-то полуоткрытой калиточке в изгороди и убежала.
Замечали ли вы, что порой, оглядываясь назад во времени, ясно видишь: судьба приводит тебя куда нужно в самый нужный момент?
Домишко белел в глубине участка, в тени старых деревьев. Он и сейчас там стоит. Подновлённый, конечно. Был там снова лет двадцать назад. Теперь это музей. А тогда, повторяю, затрапезная хата. На изгороди висел сарафан, выжаривался матрац.
Поднялся со своими костылями на крылечко, постучал в дверь. Безмолвие. Набрался храбрости, толкнул её. Заперто.
Я решил, что хозяин уехал. Быть может, давно. Уж больно все вокруг казалось вымершим. Сидел на ступеньках, думал о собственной глупости, о том, что, если бы не это путешествие, уже мог бы добраться из Евпатории до Симферополя и мчать поездом в Москву, где должен был явиться в Реввоенсовет, встать на учёт.
На прощание с, так сказать, несбывшейся мечтой я решил хотя бы обойти домишко, поглядеть, как тут живёт необыкновенный, ни на кого не похожий писатель.
Свернул за угол и от неожиданности замер.
Привязанный к склонившейся от тяжести ветке грушевого дерева покачивался на верёвке огромный камень.
Под камнем была четырёхугольная яма, водоём, полный воды. У подножия дерева валялись два ведра и деревянная лестница. Потом я обратил внимание на широкую доску. Один её конец находился между водой и камнем, другой скрывался в раскрытом настежь окне.
Я подошёл к нему, осторожно глянул в темноту комнаты. И столкнулся взглядом с человеком, в руках которого было ружье. Человек был абсолютно голый.
- Кто такой? Что надо? Идите к двери! Он произнёс это так яростно, что было понятно - я оторвал его от какого-то важного дела.
Встретил меня на крыльце уже в потрёпанных шароварах. Худой, усатый, с ружьём в руке.
- Кто такой?
Думаю, не столько мои путаные объяснения, сколько костыли смягчили его суровость.
- Заходите. Так я оказался в гостях у своего кумира. Пили мы самогон, закусывали арбузом и сухарями из моего вещмешка.
- Случайно не помните, как Джакомо Казанова бежал через свинцовую крышу флорентийской тюрьмы? - спросил он первым делом. - Меня интересуют подробности.
Ни о каком Казанове я, конечно, в то время не слыхал.
- Ладно, придётся сходить в Коктебель к Максу. У него в библиотеке, кажется, есть мемуары. Правда, на итальянском языке.
Замученное, покрытое вертикальными морщинами лицо писателя вдруг приблизилось ко мне.
- Как вы думаете, можно с одного выстрела из вот такого охотничьего ружья попасть в верёвку? У моего героя только одна пуля. Один шанс бежать из тюрьмы от расстрела.
- Кто он?
- Эсер. У меня голова пошла кругом.
- Хотите, выстрелю? Попробую попасть.
- Какого чёрта?! Это должен сделать он! То есть я!
Хозяин провёл меня в комнату с перекинутой через подоконник доской. Объяснил, что, если встать на конец доски, перешибить единственным выстрелом верёвку, камень сорвётся, ударит по другому краю, и она, как катапульта, выбросит героя из камеры смертников. Тот перелетит через предполагаемую ограду тюрьмы и упадёт в ров с водой, откуда уже можно выплыть на волю…
- Здорово! - сказал я. - Сами придумали? Тут-то он меня и проводил к двери. Заперся. Я уходил, оглядывался, ожидая услышать звук выстрела.
…Не знаю, как вы, а я прочёл впоследствии все его романы, повести и рассказы. Все собрания сочинений. Нигде не встретил подобной сцены. Он рано умер, в 32-м году. У него была тяжёлая жизнь. Читали его автобиографическую повесть?
- Читал…
Я почему-то постеснялся тогда сказать ночному попутчику, что был знаком с вдовой писателя, Ниной Николаевной. Она принимала меня в той самой хатке. Измученная жертва сталинских лагерей.
Солнечный зайчик
Памяти Мурки
Серая, пушистая кошечка с белой грудкой. На кончиках ушей - кисточки, словно у рыси.
Она появилась на свет зимой где-то в недрах МХАТа имени Чехова, и её подарили моей маленькой дочери. Недолго думая, я предложил назвать котёнка Муркой.
Мурка позволяет девочке делать с собой всё, что та хочет: обнимать, прижимать к себе, катать в кукольной коляске, таскать за шиворот.
Ночью Мурка появляется у меня, вспрыгивает на тахту, проходит по одеялу, под которым я сплю, словно по горному хребту, достигает моей головы и обязательно засовывает мордочку в моё ухо, щекочет жёсткими белыми усами. После чего шествует обратно к ногам, где и сворачивается в клубок. Засыпает.
А я, проснувшись, долго не могу заснуть.
Утром по пути на работу жена отводит дочку в детский сад. Уже конец марта. Весеннее солнце весело светит в восточное окно, ярко озаряет часть комнаты.
Мурка мешает мне стелить постели, прибираться. Ей явно хочется поиграть. Знает, что через полчаса я усядусь в своей комнате за работу и ей ничего не останется, кроме как вспрыгнуть на стол, расположиться подобно сфинксу поодаль. Иногда она пытается ухватить лапкой авторучку, сбросить её на пол. Мол, хватит терять время, поиграем!
Сегодня в восточной комнате особенно яркое солнце. Оно резко разделяет комнату на освещённую середину и ту часть, где держится утренний полумрак.
Мурка лежит на теплом, прогретом лучами паркете, следит за тем, как я поливаю из леечки цветы на подоконнике.
Вдруг замечаю, она подняла голову, настороженно следит за чем-то на потолке.
Там шныряет солнечный зайчик.
Не сразу соображаю, что это - отражение круглого стёклышка моих часов. Сняв их с руки, направляю ослепительный кружок света в тёмный угол - сначала к корзине с детскими игрушками, потом к дивану. Мурка кидается вслед. Замирает солнечный зайчик - замирает Мурка. Вся подобралась для прыжка, хвостик ходит ходуном. Стремглав кидается к цели.
Но зайчик уже на диване. С пола ей не видно, куда он делся. Тогда я перевожу его повыше - на спинку дивана. И вот она мечется за ним взад-вперёд по дивану, по его спинке, пытаясь зацапать лапой, ухватить зубками.
Помню, что пора работать. Было бы стыдно, если бы кто-нибудь застал меня за таким времяпрепровождением. Но сейчас я тоже как котёнок. Так азартно следить за прыжками этого пушистого сгустка жизни…
Направляю зайчик повыше - на висящую над диваном большую карту Палестины времён Иисуса Христа.
Мурка исхитряется прыгнуть ввысь со спинки дивана, достигает синевы Мёртвого моря. И соскальзывает с глянцевитой поверхности карты, плюхается на диван.
Теперь, когда зайчик медленно проползает мимо неё, она лишь в бессильном негодовании клацает зубками. Кажется, поняла, что зайчик неуловим, эфемерен.
Пора перестать заниматься глупостями. Нужно вернуться в свою комнату, усаживаться за работу.
Мурка уснула. Выдохлась. А я все гляжу на подрагивающее пятнышко солнечного света, думаю о том, что все, кажущееся доступным, материальным, зачем гонимся мы всю жизнь, пытаемся урвать, в конечном итоге такой же бесплотный фантом.
Горький вспоминал, как однажды подсмотрел сидящего на садовой скамье Антона Павловича Чехова. Тот с беспомощной улыбкой ловил шляпой солнечный зайчик. Бедный Чехов, умер от чахотки, совсем не старым!
…Надеваю часы, поворачиваюсь к окну и взглядываю в упор на солнце.
Люк
- Опять, корова, приклеилась к телевизору?! - донёсся из кухни голос матери. - Завтрак готов, марш за хлебом!
- Не пойду! - отозвалась Виолетта.
Она знала, что за этим последует. Но так не хотелось с утра пораньше бежать в магазин, а потом в школу. Вчера под предлогом совместного приготовления уроков до позднего вечера мерила у соседки-одноклассницы её платья, вместе смотрели концерт поп-групп по тому же телику, потом сражались в карты - в подкидного дурака.
Полчаса назад мать еле разбудила её, растолкала, заставила одеться. И вот теперь не по возрасту ядрёная, неумытая семиклассница с сонными глазами навыкате тупо смотрела на экран, где показывали рекламу зубной пасты и женских гигиенических прокладок.
- Виолетта, прекращай! Беги мыться и марш за хлебом! - Мать, ворвавшаяся из кухни, вырвала из её руки пульт, выключила телевизор. - Немедля иди мыться, от тебя пóтом воняет!
- От тебя самой воняет! - огрызнулась дочь. - Давай деньги. И чтобы на жвачку осталось.
Она лениво слезла со стула, прошла в переднюю, надела сапожки, насунула на голенища концы модных голубых джинсов с бахромой, сняла с вешалки оранжевую куртку-пуховку, вытащила из рукава красную вязаную шапочку. Одевшись, застыла у зеркала.
- Что стоишь-любуешься?! - гаркнула мать, подавая деньги и хозяйственную сумку. - Купишь батон и половину круглого, серого. Одна нога здесь, другая - там. Понятно?
- А на жвачку?
- Останется тебе! Иди наконец. …Тусклое ноябрьское утро было пустынно. На подмёрзшие за ночь тротуары и мостовую медленно падал снег.