- Жил тут полгода, - затравленно произнёс я, снимая с плеча полотенце. - Вместе с Марией Степановной, больше пятидесяти лет назад… Хочу увидеть комнату, где спал, взглянуть на мастерскую и все - уйду.
- Погодите, погодите! А Мария Степановна вам что-нибудь рассказывала? Вспоминала?
- Рассказывала, вспоминала.
- Любочка! Люба, у тебя ключи? - обратилась она к появившейся в проёме другой двери девушке в сарафане. - Открой, пожалуйста, товарищу все помещения, в том числе кабинет и мастерскую, а потом возьми чистую тетрадь, и мы запишем его воспоминания. Они могут быть бесценны. Я, видите ли, цветаевовед, а последнее время занимаюсь ещё и Александром Степановичем Грином. Посвятила двум этим гениям свою жизнь.
Девушка, звеня связкой ключей, повела меня по дому.
Я, замерев, стоял на пороге той комнаты, где возле рояля ютилась когда-то раскладушка. Рояль был цел. Однако что-то здесь изменилось. Исчез узкий карниз на стене, где стояли иконы, под которыми горели лампадки, а в Рождество Мария Степановна, встав на стул, зажигала ещё и длинный ряд свечек.
- Люба, а где иконы? - тихо спросил стоящую за спиной девушку.
- Ой, наверное, с тех пор как вы здесь были, столько раскрадено.
- Милиция не охраняет?
- Вы знаете, честно говоря, последние годы не столько милиция, сколько местная мафия, - она понизила голос точно так же, как дежурная в Доме творчества. - Им, ворам, выгодно, чтобы сюда стекались посетители со всего Крыма. Автобусами возят.
- Понятно. Что ж, заглянем в мастерскую? И ещё я хотел бы подержать в руках ту дореволюционную Библию, которую меня заставила впервые прочесть Мария Степановна. Можно?
- Ой, не знаю. Вся библиотека Волошина заперта в шкафах. Ключи у директора музея, а он сейчас в Москве на симпозиуме.
- Что ж…
Мы перешли в мастерскую, где все как будто оставалось по-прежнему. Потянуло найти полку с коллекцией заморских раковин, посидеть на ступени лесенки, ведущей наверх в кабинет, как сидел я когда-то, слушая несколько неодобрительные рассказы Марии Степановны о том, как Макс занимался здесь магией, читал эзотерические сочинения Папюса. Но сюда уже вваливались туристы со своей экскурсоводшей.
- Кем вы здесь работаете? - спросил я девушку, когда мы вышли на опустевшую террасу.
- Стажируюсь. Я аспирантка из Санкт-Петербурга. Со школы изучаю творчество Цветаевой. Знаете, честно говоря, последние годы она мне снится, чувствую, что вступила с ней в духовный контакт…
- Ясно. А можно пока что здесь покурить?
- Конечно-конечно! Я сейчас сбегаю за тетрадью, и мы с моей начальницей - замдиректора по науке вас подробно опросим.
Я закурил. Подошёл к перилам террасы. Внизу скапливалась новая группа. Остроконечная гряда Карадага все так же обрывалась в море могучим профилем Максимилиана Волошина. Впрочем, теперь больше похожим для меня на профиль человека, настоявшего на том, чтобы я поехал сейчас в Коктебель.
Лестница задрожала от топота. Снизу поднималась новая экскурсия.
- Не сметь курить! В очках, а не видите - написано: "Не курить", - экскурсоводшу трясло от негодования.
- Извините, - я сбежал по ступенькам лестницы. Не прошло и десяти минут, как я плыл в море, оставив одежду и полотенце на гальке писательского пляжа.
"О чём им рассказывать? - думал я. - Что Максимилиан Александрович не мог иметь детей, и Мария Степановна от этого очень страдала? Что фашисты, захватившие Крым, хотели занять Дом под комендатуру; что потом, уже в после победный год, партийные власти пытались отнять Дом для отдыха адмиралов Черноморского флота?.. В обоих случаях Мария Степановна, раскинув руки, становилась на пороге и просила: "Сначала убейте меня! И тогда делайте, что хотите!" Только воля Божия спасала хрупкую, беззащитную женщину. И Дом. Спасёт ли его теперь?"
Отсюда, из чистых вод морской дали, куда я заплыл, виднелся лишь верх башенки-мастерской над зелёными кронами деревьев.
В год, когда мне довелось там жить, меня отделяло от Максимилиана Волошина и его гостей гораздо меньше времени, чем сейчас от самого себя тогдашнего…
Эта мысль поразила.
От долгого плавания я ухитрился замёрзнуть и лёг ничком на расстеленном поверх раскалённой гальки полотенце.
Послышалось, будто кто-то окликает меня. Приподнял голову. Долговязый молодой человек с русой бородкой шёл, переступая через тела загорающих, растерянно выкликая моё имя.
Встал, в одних плавках направился к нему.
- Меня зовут Александр, я дьякон, - представился незнакомец. - Александр Мень, когда узнал, что мы с женой уезжаем в Коктебель, просил непременно отыскать вас в Доме творчества. Чтобы вам не было тут одиноко.
- Так и сказал?
- Да. Мы тут же уговорились к вечеру, когда спадёт жара, встретиться у Дома поэта и пойти на могилу Волошина.
Удивительно! Обласканный заботой друга, теперь, возвращаясь с пляжа по набережной, я не только не испытывал раздражения при виде торжища, жарящихся шашлыков и коловращения курортного люда, но поневоле залюбовался колоритной картиной кипения жизни.
…Путь к вершине одного из холмов, где находятся одинокие могилы Максимилиана и Марии Степановны, долог. По дороге Александру, его жене и мне удалось собрать скромные букетики полевых цветов, переложенных горько пахнущей полынью.
Когда-то поверх могилы Волошина был выложен агатами, халцедонами и сердоликами крест. Теперь его не было.
Зато мы положили наши букетики. Дьякон отслужил панихиду. А я стоял с горящей свечой в руке и думал о том, что Волошин и его самоотверженная Мария Степановна славно прожили свои, именно свои неповторимые жизни. В отличие от сонма волошиноведок, цветаеведок, живущих чужими жизнями…
В небе затрепетала первая звезда, когда мы двинулись обратно. Холмы отдавали тепло прошедшего дня, дорога вела под уклон. Сверху стала видна безлюдная бухта.
- Искупаемся? - предложил я.
Мы спустились к воде, разделись и поплыли под звёздами.
Александр нырнул, с шумом вынырнул, снова нырнул.
Мне тоже захотелось нырнуть, хотя я не умею этого делать.
Попытался кувырнуться вниз головой. Почувствовал - произошло непоправимое. Завопил:
- Очки! Морем стянуло очки!
- Минутку! - отфыркиваясь, крикнул показавшийся из воды Александр.
Тут же нырнул. Скрылся из глаз. Через минуту в темноте поднялся силуэт руки с очками.
- Как тебе удалось их нашарить? - удивилась по пути назад его жена.
- Ничего особенного. Они выделялись на светлом фоне песка. …Впереди теплились огни Коктебеля.
Катапульта
В этой истории ничего не выдумано. Пересказываю так, как услышал ночью в коридоре вагона от очень старого человека, который вёз с собой мольберт и прочее снаряжение живописца. Мы стояли у полуспущенного окна, курили, глядя на проносящиеся в темноте редкие огни.
Порой с незнакомым человеком легче разговориться, чем с самым близким.
Помню, меня в те годы особенно мучило несоответствие между тем, о чём я пишу, и тем, как вынужден жить сам. Между словом и делом. Родные люди, да и читатели моих книг, познакомившиеся со мною, видят, что я не совпадаю с их представлением об авторе.
Не все понимают, руки связаны… Я знал, конечно, что с писателями, людьми искусства вообще так бывает всегда или почти всегда. И это меня тем более мучило: неужели полное соответствие невозможно?
Мой попутчик улыбнулся.
- Ещё не хватает, чтобы старушка Агата Кристи на самом деле была убийцей… Но вот что я расскажу вам. Я, видите ли, наверное, один из последних оставшихся, кто брал Перекоп. Мы ворвались в Крым, громя белую армию. Меня ранило. Шарахнуло из пулемёта по ногам. Мне было тогда восемнадцать лет. Представьте себе - раненый красноармеец, у которого в России никого не осталось. Так я и загнивал в Крыму, в госпиталях. То после очередной операции лежал распятым на деревянных досках, то лечили евпаторийскими грязями… За эти годы начал рисовать. И пристрастился к чтению. Что я мог ещё делать в моём положении? Книги мне добывали санитарки, врачи… Что добывали, то и читал. Случайные книги.
Так, случайно, попала в руки книжечка одного автора, который меня жутко заинтересовал. Потом, нескоро, другая. Я просто грезил его рассказами и повестями. Он был не похож ни на каких писателей в мире!
Погодите-погодите. Скоро сами догадаетесь, о ком идёт речь.
Короче говоря, страстно хотел увидеть его, познакомиться. Думал, что-то необыкновенное, чего в жизни не бывает и быть не может. Но он был. Живой. И, как слышала одна медсестра, относительно близко - где-то в Старом Крыму!
Теперь догадались?
Так вот, представьте себе такое, несколько плакатное зрелище: красноармеец на костылях, в будёновке, в заштопанной шинели, с тощим вещмешком за спиной движется пёхом из Евпатории по Восточному Крыму… Лето, жара. Хорошо хоть тогда в русских и татарских селениях были добрые люди: можно было напиться воды, переночевать.
Вы, наверное, думаете - наглец. Ведь я стремился туда, где меня никто не ждал. Точного адреса не было, не мог послать вперёд себя открытку или письмо.
По молодости лет я был убеждён, что этот писатель обитает в каком-нибудь старинном замке вроде Ласточкина гнезда или, на худой конец, в древней генуэзской башне вроде той, у развалин которой я заночевал в Судаке.
Попасть оттуда в Старый Крым можно, преодолев горный перевал. Нужно фанатическое стремление к цели, безрассудство молодости, чтобы в тогдашнем моем положении решиться на эту авантюру. Хорошо хоть, я вышел рано - в четвёртом часу утра, до жары. Чуть заметная тропа вела через буковый лес к хребту.