Он спросил, почему она его не приглашает в дом.
А это не мой дом!
Как не ваш? А где же ваш дом?
Тут близко.
А почему вы здесь стираете?
Так просто попросили старики, сами не могут.
Они вам заплатят?
На том свете горячими угольками!
Они вам родственники?
Может быть. Не знаю. Нет, наверное.
Он посмотрел на нее сбоку, с любопытством, пожалуй, одобрительным.
Вы обедали? спросил он, когда они уже шли по улице.
Пока еще нет.
А разве они вас не покормили? еще раз полюбопытствовал он.
Сами-то еле перебиваются еще меня кормить!
Она чувствовала себя легко и уверенно и отвечала коротко, с небрежностью.
А знаете, я еще тоже не обедал. Давайте поедим с вами по-студенчески: купим чего-нибудь в гастрономе и где-нибудь в сквере слопаем!
А как же санаторный режим?
А! Сколько можно!
Он рассказывал ей о местах, в которых пришлось ему побывать, путешествуя, о реках шириною в каких-нибудь двадцать метров, но которые перейти почти так же невозможно, как расплавленный металл; о торопливой летней жизни тундры; о том, как ходил он вдвоем с другом месяц в горах и каким открылся ему мир. А она представляла свой тот давний единственный поход в горы, и все то, чего не помнила она осознанно, тот воздух, то небо, отсветом особенной бескорыстной, свежей радости падало и на его рассказы, и на него самого, и на нее сегодняшнюю.
Уходя, он спросил, во сколько она кончает работу.
Если вы не возражаете, я зайду за вами. Может, погуляем немного, поболтаем, расскажете мне что-нибудь. А то все я да я говорю, у вас уж, наверное, в голове мешанина от моих рассказов!
Если вы не возражаете, я зайду за вами. Может, погуляем немного, поболтаем, расскажете мне что-нибудь. А то все я да я говорю, у вас уж, наверное, в голове мешанина от моих рассказов!
Как назло, на другой день вечером, как раз к концу работы, пришла Лялька, тянула что-то насчет того, что не знает, чем заняться сегодня, какая-то лень, может, в парк пойти, зачем она только с Женькой поссорилась, отчего бы такая лень, а может, она уже стареет, может, это старость, ха-ха!
Лизке никак не хотелось, чтобы Алексей Иванович застал здесь Ляльку. Соврав, что ей нужно уйти сегодня пораньше по делам («Нет, сегодня некогда, дома развели стирку, нет, когда же позже завтра рано вставать, да и надоело уже по этому парку шататься, сколько можно!»), Лизка проводила подругу и бегом вернулась обратно. Уже прошло десять минут после условленного времени, она испугалась, что он был и ушел («Тетя Шура, в библиотеку никто не приходил?»), попробовала разбирать книги, но только напутала все.
Алексей Иванович пришел спустя еще десять минут, запыхавшийся и веселый:
Вы не сердитесь? Извините меня! Мы ведь люди подневольные, подъяремные. Считается, что мы отдыхаем, а мы работаем с утра до ночи и все торопимся, боимся пропустить какую-нибудь процедуру, или воду не вовремя попить, или омлет не съесть. Честное слово, я так привык здесь к мысли, будто я болен, что если я в ближайшее время не устрою какого-нибудь бунта: не пропущу процедуры или не напьюсь, как сапожник, то уже никогда не смогу быть здоровым!
В тот вечер они гуляли в самых дальних углах парка, где неизвестно, ухаживает ли кто-нибудь за цветами или они сами растут, довольные уже тем, что им никто не мешает. Алексей Иванович сорвал ей розу, оцарапав руку до крови, и Лизка, еще по дороге в парк ожидавшая, не поцелует ли он ее, сейчас думала, что, господи, как хорошо, наконец-то она дождалась по-настоящему чистого товарищеского отношения, без всякого хамства и грязных мыслей, такого отношения, какие были в том студенческом походе! Она только пугалась теперь его расспросов, пугалась тем больше, чем проще и заботливее он был. Она боялась, как бы тень ее дурного прошлого не упала на эти необыкновенные отношения. И когда возвращались, думала хоть бы не встретился Сенька Рыжий или еще кто-нибудь из этих пошляков.
Но недалеко от дома она увидела обнявшуюся пару, молчаливо вжавшуюся, чуть не ушедшую в стену, и вдруг представила, как ее молчаливо, неподвижно обнимает Алексей Иванович, но тут же она вспомнила о тоненьких своих ногах, о некрасивом лице с неприятно большими глазами. И от всех этих мыслей о Сеньке Рыжем, о поцелуях, о себе она совсем позабыла, о чем говорит Алексей Иванович, она только слабо слышала интонации: ласковые, ласково-насмешливые, допытливые.
Да вы меня совсем не слушаете! О чем вы думаете? сказал Алексей Иванович, беря ее под руку, как бы для того, чтобы вывести из задумчивости.
И оттого, что он взял ее под руку, от неожиданного вопроса она вздрогнула.
Мы уже пришли. Я здесь живу, сказала она вместо ответа.
Уже отойдя на несколько шагов, он окликнул ее:
Лиза!.. Ну ладно, хотя
Она даже не попробовала настоять, чтобы он сказал, что хотел, послушно ушла домой.
Какая-то тревога томила ее. Она подумала вдруг, что еще рано, вот он пошел не спеша в санаторий и вдруг встретит Ляльку! И, может быть, они уже гуляют, и эта дуреха смеется своим коротеньким смешком, хлопая пушистыми от туши ресницами, и Алексей Иванович с веселым любопытством смотрит на нее сбоку.
Полураздетая, Лизка посидела в нерешительности, потом оделась и побежала к приятельнице.