- Нет, вы только посмотрите на него! - обратился ко мне мистер Тэкрей, удрученно покачав головой. - Подарил школе новый футбольный комплекс и не хочет, чтобы об этом знали!
Я бросила взгляд на Джеми.
- Это правда?
- Подумаешь, большое дело, - смущенно пробормотал Джеми.
- Конечно, большое, - не унимался директор. - Именно поэтому я бы хотел, чтобы вы изменили свое решение и дали нам возможность рассказать о вашем участии в проекте. К тому же это чрезвычайно интересная история! Наши ученики проводят на "Ты и я" больше времени, чем на других сайтах, а его владелец вкладывает часть полученных доходов в образование. Это же бесценный опыт!
- Футбол трудно назвать образованием, - заметил Джеми.
- Спорт необходим для всестороннего развития школьников, - возразил директор.
Я повернула голову и уставилась на зятя, внезапно вспомнив все сигналы о пришедших сообщениях. Что ответил Джеми, когда я спросила, есть ли у него страница на сайте "Ты и я"? "Вроде того"? Да уж, он явно недоговаривал.
- …а сейчас я принесу бланки, и мы составим для вас расписание, - продолжал мистер Тэкрей. - Хорошо?
До меня вдруг с опозданием дошло, что он обращается ко мне.
- Ага, - торопливо выпалила я и судорожно сглотнула. - Я имею в виду - да, конечно.
Директор кивнул и встал, отодвинув стул. Мистер Тэкрей вышел из кабинета, а Джеми по-прежнему сидел, рассматривая подошву своей кроссовки. За окном водитель газонокосилки расправился с одной стороной футбольного поля и медленно переезжал на другую.
- Ты что, на самом деле… - обратилась я к Джеми. Он взглянул на меня. - Правда, что "Ты и я" - твой сайт?
Он поставил ногу на пол.
- Э-э-э… не совсем. Мой и еще нескольких человек.
- Но директор сказал, что владелец сайта - ты, - не сдавалась я.
Джеми вздохнул.
- Ну да, я его основал. Сразу после университета. Сейчас я больше наблюдаю за его развитием.
Я молча смотрела на него.
- Председатель правления, - признался он. - Вообще-то слишком громкое название для куратора.
- Не могу поверить, что Кора ничего мне не сказала!
- Ты же знаешь Кору, - улыбнулся Джеми. - Ее трудно впечатлить, особенно если ты не работаешь, как она, по восемьдесят часов в неделю, чтобы спасти мир.
Я снова перевела взгляд на газонокосилку, которая медленно тащилась вдоль кромки поля.
- Кора спасает мир?
- Пытается, - ответил Джеми. - Разве она не говорила тебе о своей работе в адвокатуре?
Я покачала головой. Если честно, до вчерашнего дня, пока сотрудник социальной службы в приюте не спросил сестру, чем она зарабатывает на жизнь, я и не знала, что Кора изучала право. Лет пять назад до нас с мамой дошло известие, что она вот-вот окончит университет, и все. Собственно, мы узнали об этом случайно, когда неожиданно получили приглашение на выпускной вечер - карточку с ее именем в конверте из плотной бумаги. Помню, я вертела его в руках, недоумевая, с какой стати оно вообще пришло, ведь мы столько лет не поддерживали отношений с Корой. Я спросила у мамы, но она лишь пожала плечами, сказав, что, наверное, канцелярия рассылает приглашения автоматически. Это было похоже на правду, ведь к тому времени Кора ясно дала понять, что нам нет места в ее новой жизни, да мы особо и не возражали.
В кабинете воцарилось неловкое молчание, и мне вдруг стало интересно, что зять знает о моей семье. Кстати, к вопросу о потерянном багаже - может, Джеми раньше и не подозревал о моем существовании?
- М-да, - произнес он, - думаю, вам обеим предстоит многое узнать друг о дружке, не так ли?
Я промолчала, уставившись на свои руки. Через пару секунд вернулся мистер Тэкрей со стопкой бумаг в руках и завел разговор о табеле успеваемости и дополнительных занятиях. Мы с Джеми больше не возвращались к нашей беседе, но позже я жалела, что не рассказала ему всю правду. Было время, когда никто не знал Кору лучше, чем я, и она не пыталась спасти весь мир. Только меня одну.
В детстве мама часто мне пела перед сном, когда приходила пожелать спокойной ночи. Она садилась на край кровати, гладила меня по голове, убирая волосы назад, целовала меня в лоб, обдавая сладким от вина дыханием - тогда она еще выпивала как цивилизованный человек, один-два бокала, не больше, - и говорила, что мы увидимся утром. А когда она вставала, чтобы уйти, я просила ее спеть мне песню. Обычно мама соглашалась, если была в хорошем настроении.
Мне казалось, что мама сама сочинила все песни, и потому я страшно удивилась, услышав одну из них по радио. Чувствовала себя так, словно обнаружила, что часть меня на самом деле мне не принадлежит. Сразу возникло желание узнать, на что еще у меня нет прав. Но это было гораздо позже. А тогда, в детстве, были просто песни, только наши и больше ничьи.
Мамин репертуар делился на три части: песни о любви, грустные песни и грустные песни о любви. Истории со счастливым концом были не для нее. Я засыпала под "Фрэнки и Джонни" - балладу о несчастной любви, или под "Не сомневайся, все в порядке" - о тяжелом расставании, а иногда под "Потерянное время" - о человеке, который сожалеет о прошлом. Но ее коронным номером была "Ангел из Монтгомери" в версии Бонни Рэйтт - эта песня до сих пор напоминает мне о маме.
Там было все, что маме нравилось в песнях, - разбитое сердце, крушение иллюзий, смерть - и одинокая пожилая женщина, рассказывающая о том, что потеряла навсегда. В детстве я этого не понимала, для меня это были просто переложенные на красивую мелодию слова, которые пел мне любимый голос. Их смысл дошел до меня много позже, когда глубокой ночью я лежала в кровати, слушала, как мама поет за стеной, но ее пение уже не успокаивало, а, наоборот, тревожило. Я удивилась, что в такой красивой песне говорится об ужасных вещах. Нечестно, вроде как тебя обманули.
Судя по маминым разговорам, в ее жизни все пошло не так, как она загадывала. Предполагалось, что она поступит в университет, а потом выйдет замуж за своего давнего поклонника, Рональда Брауна, нападающего школьной футбольной команды. Однако его родители решили, что отношения молодых людей зашли слишком далеко, и заставили Рональда бросить маму накануне Рождества в предпоследний школьный год. Убитая горем, она поддалась на уговоры друзей, которые затащили ее на вечеринку к малознакомым людям, где она и повстречала первокурсника Миддлтаунского технического колледжа, будущего инженера. В заставленной пивными бутылками кухне он рассказывал ей о подвесных мостах, небоскребах и прочих "чудесах инженерно-строительной мысли", наводивших на нее скуку. Я так и не поняла, почему мама согласилась с ним встречаться, а потом и переспать, в результате чего девять месяцев спустя на свет появилась моя сестра.
Короче говоря, в возрасте восемнадцати лет, когда ее одноклассники оканчивали школу, мама сидела дома с новорожденной дочерью и молодым мужем. Впрочем, первые годы совместной жизни были не так уж и плохи, если судить по семейным альбомам с сотнями фотографий Коры - в песочнице, с совком, на трехколесном велосипеде перед домом. Там встречались и фотки моих родителей, правда, их было мало, а тех, где они вместе, - еще меньше. На редких снимках юная мама с длинными рыжими волосами и бледной кожей выглядела потрясающе, а папа, темноволосый и синеглазый, обнимал ее за плечи или за талию.
Нас с Корой разделяло десять лет, и мне всегда хотелось узнать, было ли мое рождение ошибкой или последней неудачной попыткой спасти разваливающийся брак, ведь отец ушел, когда мне едва исполнилось пять, а Коре - пятнадцать. Мы тогда жили в нормальном доме в приличном районе и однажды, вернувшись из бассейна, увидели, что мама сидит на диване в гостиной с бокалом в руках. Собственно, в этом не было ничего особенного - она не работала и давно уже не ждала, пока папа вернется домой и нальет ей выпить. Странным показалось, что в доме играла музыка, а мама громко пела. Впервые в жизни ее голос не успокаивал, наоборот, я почувствовала тревогу и беспокойство, словно совокупная сила печальных песен обрушилась на меня разом. С тех пор мамино пение стало дурным знаком.
У меня почти не сохранилось воспоминаний об отце после того, как родители развелись. Иногда по выходным мы с сестрой ездили с ним завтракать или по будним дням обедать. Он никогда не заходил за нами в дом, даже не приближался к двери, просто останавливал машину у почтового ящика и сидел за рулем, глядя прямо перед собой. Как будто бы ждал не нас, а любого, кому придет в голову скользнуть на сиденье рядом с ним. Может, именно из-за этой отчужденности я его не запомнила. Иногда передо мной мелькали расплывчатые образы - вот он читает мне или во дворе жарит на гриле мясо, - но даже в этих воспоминаниях отец казался далеким, словно призрачным.
Я не помню, почему прекратились его посещения. Вроде не было ни ссоры, ни какого-либо происшествия. Он просто приходил, а потом вдруг перестал. В шестом классе мы рисовали семейное дерево, и тайна отцовского исчезновения занимала все мои мысли. Тогда мне удалось выпытать у мамы, что он переехал в другой штат, Иллинойс. Некоторое время он поддерживал с нами отношения, затем еще раз женился, поменял адрес и пропал, оставив маму без поддержки и без алиментов. Больше ничего мне узнать не удалось, как я ни приставала к маме. Она ясно дала понять, что эта тема ей неприятна и обсуждать ее она не желает. Для мамы прошлое было прошлым, она не собиралась тратить время на воспоминания об ушедших и того же требовала от нас.