Елена Валерьевна Соловьева - Альпенгольд стр 14.

Год повышенной солнечной активности. Солнце через прорубь окна пробралось ко мне в каморку. И в сухом тепле с золотистыми пылинками закачалась постель, на которой спала нежная девочка Танюшка. Она ещё не решила, уйти ли ей от Измоденова к Сергею Ефграфовичу, который давно и преданно за ней ухаживает. Не ребёнок – солнечное эхо. Только не золотой пылью и цветами обернулась для меня её исповедь.

13 ноября 1990

Разбор геометрической фигуры неалгебраическим методом (я, он, она, оно)

Я. От такой тишины можно оглохнуть. Она стала осязаемой: материализовалась в белые бильярдные шары, которые, точно в лузу, всё падают и падают в мои уши. А внутри разбухают, норовя задавить. Хотя это не тишина – одиночество. И не шары – спасительные пилюли. Так надо.

Пытаюсь уснуть в куче одеял: два общажных, одно – семейная реликвия (меня четырёхмесячную в него кутали). Но, как всегда при бессоннице, их ласковость превращается в душный колючий плен. Пахнет пылью, вернее, старым диваном, точнее – совсем ничем. Чувствую себя насекомым, уложенным в глухую коробку с ватой. Неожиданно приходит тоска по острым запахам, и не просто острым – экзотическим.

Так летний снег в горах пахнет, солнце, въевшееся в кожу, сухие гвоздики пряностей, перемешанные со стеклом бус. А ещё море. Но не ласковость и мягкость зелёной воды, а кромка пляжа, истерзанная прибоем. Впрочем, с недавнего времени не осталось и прибоя. Уткнувшись носом в семейную реликвию, изображавшую подушку, я вижу себя на сером песке. Сыро. Низкий горизонт, простуженные чайки и острый, почти больничный, запах йода.

ОНА. Она смотрела сквозь копну мокрых волос на меня. И я, видимо переняв угол зрения Измоденова и Сергея Ефграфовича, впервые поняла, что голубые глаза могут быть красивыми. Гореть тёмными звёздочками, манить тёплым светом, притягивать. А изгиб шеи, а покатость и нежность плеч. Вот кто не знает о душе, мучающейся в клетке тела. Напротив: изгиб руки – душа, округлость локтя – душа, припухлость полудетской щеки… "Мудрость тела". Она будет пользоваться этим, дарить солнечным теплом, но до конца жизни не узнает имени своего дара, так как не подвержена искушению самокопания и проклятому поиску причин. Не ребёнок – солнечное эхо. Воплощение жены, уютный солнечный зайчик.

ОН. "Проклятые горы. Они когда-нибудь схавают меня. Как хорошо, что ты не знаешь гор, и дай бог тебе их никогда не узнать", – а это уже Сергей Ефграфович. Человек-легенда.

Мы пили со Ложкиным. И разговор тот остался в памяти тёплыми обрывками. Его сосредоточенный, подробный рассказ о злополучном восхождении на Марию, где в отделении Сергея Ефграфовича погибла связка.

– Понимаешь, Ольга, по-моему, шла к этому. Ей было 44 года, мастер спорта…

– А второй, Саша, кажется?

– Саша? Нет, что ты, ему всего 20 исполнилось.

– А как их нашли?

– Верёвка, Ольгина пуховка, каска, ну и там…

Потом, уже в такси, держа меня за руку, он нёс какую-то ахинею:

– Это я, я виноват.

– При чём здесь ты? Тебя ведь не было с ними? Вы ведь шли совсем другим маршрутом.

– Понимаешь, Мария, это такая гора, это моя мечта, я не мог, не мог получить её просто так, вот с ними и случилось.

Но такому раскладу энергетических обменов вселенной я не верю, делая скидку на больную фантазию поэта и выпитую водку, зато верю другому:

– Сергей Ефграфович, в конце концов, оттуда не вернётся когда-нибудь.

И меня удивляет, что Ложкин спокойно, как с давно решённым, соглашается:

– Однозначно. Дай-то бог, чтобы попозже.

И я вспоминаю услышанное где-то: "Настоящих альпинистов горы редко отпускают живыми".

ОНО. Каль-куш. "Дежурная" 2-Б. Ею обычно закрывают второй разряд, мы же – открываемся. Мы – это отделение третьеразрядников, под руководством Рустама. Рустам – стажёр, КМС. Идёт медленно, с непокрытой головой, и снежинки-пушинки путаются в его жёстких волосах.

Мне нравится его безграничное спокойствие, добрая улыбка, а ему – моя молодость и хрупкость. К тому же я – единственная женщина в отделении. Потом я узнаю, что Рустам из тех, кто не смог не вернуться.

– Я не ходил в горы два года. Видела таблички на тропе? Это наши ребята. Мы шли вместе. Я чудом спасся, выскочил, их снесло лавиной на моих глазах. Потом погиб напарник по связке. У меня появился непреодолимый страх.

– Но вы всё-таки вернулись?

– Я не смог без этого…

Без чего – выспрашивать бесполезно. Рустам из тех людей, которые не имеют склонности раскладывать свои желания и рыться в ощущениях.

25 ноября 1990

"Так, как мы есть: как зелёные деревья и золото на голубом"

…

– Ну, Вадик, себя-то всякий любит.

– Да, я люблю себя, люблю тебя, люблю Шмунк, люблю Михайличенко. Как в том кино: если ты думаешь, что любишь одного, ты обманываешь себя…

– И других, – добавляю я, грустно усмехаясь.

Квартира Бельковых наполнена до краёв уютными запахами давно устоявшегося быта. Нам стелют постель на кухне: где каждая банка, вилка, чашка вот уже лет 10 имеет своё постоянное место. А Ложкин рвёт расстояния телефонными звонками, и Краснодар, голосом неизвестной мне Ирэн, устало информирует, что "прилечу завтра, встречайте", а под Москвой, в особняке посреди фруктового сада, несравненная Оленька прыгает в спальнике к телефону.

Мы спим на кухне, и длинные ноги Ложкина вот-вот снесут плиту. Кошка Майка зло фырчит под столом. Ревнует. Я целую шею Вадика, скользкую от пота, и в который раз пытаюсь понять: почему тогда ушла от Влада, а вот этот бардак, вечный сквозняк, запах спирта, сигарет и "Консула" грею ладонями и даже уже люблю по-своему, немножко.

Почему-то вспомнилась надпись на блокноте, который Оленька подарила Ложкину перед тем, как "уехать в замуж":

Если бы я мог любить,
Не требуя любви от тебя,
Если бы я не боялся и пел о своём,
Если бы я умел видеть,
Я увидел бы нас так, как мы есть,
Как зелёные деревья и золото на голубом.

А ниже его почерком: "Кого теперь любить? Кого теперь любить?"

…

Утром я выглядываю в окно. И вижу всё с высоты, отстранённо: коробки блочных домов с немыми окнами воскресного раннего утра и себя – маленького человека, робко, будто в замочную скважину, глядящего на улицу. Голову кружит то ли похмелье, то ли чувство инопланетянина: "Я не знаю, совсем не знаю этого грубого мира, их коробок. Там, у нас, всё другое: нежное и гармоничное".

Замок щёлкнул. Ложкин так и остался спать на кухне, между столом и посудным шкафом. Он не видел утра, а трамвай, пустой тоже по-воскресному, долго возил меня по синим и розовым, звенящим от мороза улицам. Трубам, домам, домишкам, памятникам архитектуры, заборам, башням и соборам было тесно. Они налезали один на другой, топорщились и жались, как семейство опят на старом пне.

Жизнь… Наша, общажная, такая же. Там нет места зияющей пустоте. Вчера стало известно, что на сборах в Туюк-су в лавине погибла Аська и ещё один новичок, имени которого я даже не помню. А кровать её в комнате уже не пустует вечным памятником, и даже полочки шкафа заняты. Тесно… Спешно… Некогда… Чувства толкаются, лезут пучком опят: шляпка к шляпке. Из Туюк-су Сергей Ефграфович привёз два гроба и цветы для нежно любимой своей девочки Танюшки.

…

Месяц висит над городом, превращая его в лубочную картинку. И Ложкин держит в ладонях искрящийся снег. Он показывает его Ирэн, которая всё-таки прилетела. У неё изящная фигурка и южное лицо, так похожее на лицо Влада. У них в Краснодаре тепло и совсем нет снега. У нас есть снег. Рычкова гордится: "А ведь ещё осень".

Ирэн – замужняя женщина, мать троих детей.

– Вадик, зачем она к нам?

– Наверно, ностальгия по совершенно другому образу жизни.

Другому? Тесноте и бардаку пучка опят? "Так, как мы есть, как зелёные деревья и золото на голубом…"

Послесловие

Сергей Ефграфович женился на Татьяне, они родили двух сыновей, потом развелись.

Сейчас Сергей Ефграфович где-то в Башкирии занимается туристическим бизнесом.

У Ложкина маленькая туристическая фирма и маленькая музыкальная школа.

Флоридка вышла замуж и живёт в Ванкувере. Измоденов в Челябинске, работает геологом и растит дочь. Граф лишился ног и осел при храме где-то на Алтае.

Любка занимается недвижимостью и по-прежнему ездит в горы.