Утром на первой остановке по вагонам передали команду, и мы с Платоновой, Вершининой и Голяковой бежали к продвагону с котелками, подавали их и получали обратно с нежной пахучей пшенной кашей с жиром, щедро разлившимся по краям, кидали в мешок буханки черного хлеба, другие несли термос и госпитальные чайники. В кухонном вагоне заправлял всем рыжий, лучше сказать, оранжевый, котовой масти, карикатурного вида мужчина - повар Степан Анисимович. Как описать рыже-малиновое, без бровей, голое лицо, с толстыми веками и даже будто бы губами в засеве веснушек? Не нахожу сравнения, разве что с готовым, всеми виданным случайно - вот на заборах, на каких-нибудь стенах рисуют как попало круглую рожу, с боков уши, глаза - две точки, рот, во рту зубы - решетка. Это и есть Степан Анисимович. Повар новый, не госпитальный, но все уже знали: работал раньше в ресторане "Ялта". И правда, каша, суп, чай у него были вкусные. Самая обычная пшенка не трещала на зубах, перловая, которую в госпитале и раненые звали дробью, елась как рисовая, чай пахнул чаем, а не вываренным котлом. Прежний повар, еще кой-какая продуктовая, складская челядь на фронт не поехали - опекал всесильный Виктор Павлович. За вкусную еду повара сразу полюбили и будто не замечали его комический вид, да еще в колпаке грибом. Кто придумал поварам такие колпаки? Зачем? Но не раз убеждались в жизни, сколько есть некрасивых мужчин, женщин, и они отнюдь не тяготятся своей внешностью, не ноют, не плачут, и никто тогда этой неказистости их будто не замечает. Важно, видно, самому не печалиться. А плачут полукрасивые и красивенькие..
- Степан Анисимыч! Ну, подбросьте еще черпачок! Какая каша вкусная!
- А придешь вечером картошку чистить?
Девчонки-сестры толкались у вагона, хохотали. Иные - вот диво - глазки строили этому старику. Все старше тридцати казались мне тогда стариками.
- На! Не жалко… Подставляй котелок. Давай масла плесну. - Щедро кидал жир маленькой чумичкой. - Можешь и не приходить - раз жадная… Эшь, какая!
- Как это?
- А все вы, девки-бабы, жадюги..
- Вот еще…
- Конечно… За каждую свою конопушку с мужика стрясти норовите. А я вот ничо не беру! Конопушек-то у меня вона сколь: решетом сеяно!
- Ну ты, Василиса (это Платоновой)! Подставляй котелок. Ух, какая ты добрая! Из деревни, чай? Видать. На ржаном хлебушке, на молочке росла? Гляди не оголодай. Ишь, справная какая… На еще… Корми своих, сама ешь. Ешьте, милые девки. Наводите красоту… Она у вас вся в одном месте… сосредоточена.
- В каком? В чем? - "не понимали" сестры.
- Еще растолковывать имя… - грел рыжим взглядом "красное солнышко". Молчал со значением. Улыбка до ушей.
- Как же?
- Вона ваша красота… С той стороны, пониже спины, где круглея, - ххо-хо…
- Хо-ха-ха..
- Ну, придешь? - глаза полыхали, и верно, кот, не мужик, хоть и старый.
- Ни за что… Ха-ха-ха… Вот еще!
- А… Не ходи. В другой раз каши не проси. - У Степана Анисимовича будто и зубы в веснушках. - А вот, девки, анекдот. Приходит, это, женщина к врачу. Ну, такая, в общем, доска, на доске два соска… Ххо-хо..
Вот и жалуется ему. Как бы это, говорит, доктор, мне талею, а то я со всех сторон поглядеть - ровная… И так, говорит, по неделям ничо не ем, а талии все нету, фигуры, значит. Доктор оглядел ее и пишет рецепт: каши овсяной, каши рисовой, каши пшенной. Принимать три раза в день. По глубокой тарелке… Она на его: вы, дескать, что?? Смеяться решили надо мной?! А он и говорит: "Что вы, женчина? Тонкая талия, говорит, от широкой задницы… образуется.." Хо-хо.
Анекдоты эти он, кажется, тут же на ходу изобретал.
Чистить картошку к Степану Анисимовичу все-таки ходили. А возвращаясь на следующей стоянке, сообщали чуть ли не с обидой: действительно, чистили, повар даже и не думал лапать, лезть с приставаниями. Только без удержу сыпал свои случаи, анекдоты, их повторяли в вагоне, за обедом, большинство я, конечно, не запомнила, кроме одного, как повару заказали уху из стерлядей высокие начальники, а он сварил куриный бульон, под конец положил туда стерлядь, плеснул сколько-то водки и сам подал на стол. Начальство осталось в диком восторге, записало благодарность, осыпало милостями. Эта куриная уха походила на правду, хоть слышала я о ней потом не раз и не от Степана Анисимовича.
Днем в вагонах появлялся комиссар капитан Дашевич с политруком Семеновым, черным маленьким мужичком, на котором вся военная форма как бы с чужого плеча: ремень криво, худая шея из широкого ворота гимнастерки и большой кадык на этой петушиной шее. Комиссар читал инструкцию по противовоздушной обороне. Семенов показывал листы с силуэтами немецких самолетов, и я, кажется, легко и прочно усвоила, какой самолет пикировщик "Юнкерс-87", какой "хейнкель", какой транспортный "юнкере", какой истребитель "мессершмитт". Самолеты на схемах не казались ни страшными, ни опасными. Никто вроде не думал, что с ними встретится. Ну, "юнкерс" и "юнкерс". 87 и 87. Еще 88. Кажется, у первого не убирались шасси, у второго убирались. "Мессершмитт" хотелось переводить по-детски и перевиром, шептали: "Мистер Шмидт". Ха-ха… А там еще у немцев был какой-то "дорнье" - Борнье… "фокке-вульф". Собачьи названия! Дашевич читал инструкцию скучно, тихим, занудливым голосом; за грохотом колес мы многое не расслышали, ждали только, когда кончит. Надоело. Никто из нас не представлял, что такое ПВО, никто не умел и не собирался стрелять, сбивать эти самолеты, - мы госпиталь, мы под защитой Красного Креста? Комиссар Дашевич участвовал в финской, говорил, у финнов были эти самые "юнкерсы" и что даже летали на них немецкие летчики, но зенитчики наши, самолеты-истребители сбивали их моментально… Только и всего! Потом, правда, следовало, что делать по тревоге, как укрываться, какой глубины и формы должна быть "щель для укрытия", как транспортировать и укрывать раненых. Как защищаться от ОВ и виды этих ОВ: капельные, газовые, чем пахнут. Запомнила: иприт пахнет сеном, люизит - гнилыми яблоками. Противогазы нам всем были выданы в день отъезда, кучей висели по крючкам, по стене. Иногда мы дурачились, надевали их, стаскивали друг с друга, шалили, как дети.
Когда поезд останавливался и комиссар с политруком уходили в другой вагон, все облегченно вздыхали, начинали судить и рядить. Я брякнула, что Дашевич похож на Карла Двенадцатого, и сравнение сразу приняли, только почему-то стали звать его просто "двенадцатый" и "наш двенадцатый". Вообще, на второй день в вагоне уже текла обычная женская жизнь, кто-то шушукался, кому-то расчесывали волосы, чаще всего Платоновой, заплетали косы, кто-то писал письма (додумались их выбрасывать на ходу, на полустанках, где поезд шел тише и были люди), я тоже писала, просила мать не беспокоиться. Жива, здорова. Никто уже не плакал, - одна Слепухина сидела на нарах, как немая, и ничем ее не могли разговорить, а Лобаева даже зло рявкнула: "Ну, ты, чо сидишь, квасишься, как мымра? Тоску только наводишь… Пе-ре-жи-вает она! У меня, может, тоже осталось об ком пере-жи-вать!" Слепухина ничего не ответила.
Впрочем, Лобаева на всех рычала, изощрялась в своих шуточках, даже про смирного Дашевича.
- Про "хейнкели" рассказывал, а сам только под подолы и глядел. Вон Альку дак облизал всю глазами! А ты чо его приманиваешь? Думаешь, к себе возьмет? Пригреет! Ишь, расселась. Погоди вот, узнаешь на фронте, какие они кобеля! Тебя-то уж точно не обойдут. Образуют - в первый день… - Было в Лобаевой что-то блатное, тюремное в манере выражаться и во взгляде, в развинченной напоказ походке. О прошлом она никогда не говорила. Однажды я попала вместе с ней в душевую. Было это полгода назад. Лобаева удивила меня липким, прицельным взглядом, которым она будто еще раз раздела меня, уже раздетую. Я мылась, отвернувшись от нее, а когда Зина пошла одеваться, вдруг увидела на ее круглых белых и пухлых ягодицах синюю наколотую бабочку. Когда Лобаева шла, бабочка то складывала, то раскладывала голубоватые крылья.
Мне всегда казалось, что Зина меня не любит, презирает, как презирала она с усмешечкой вроде бы всех. Во взгляде ее словно не иссякал насмешливый вопрос: "Да кто ты такая? Кто ты такой?!" В запале, легко ввязываясь в любую свару и ссору, она действительно начинала с этих слов, могла и грязно, с особым каким-то переверченным смыслом выматериться, могла ткнуть кулаком.
И вторую вагонную ночь я не спала. Лежала, слушала стук колес, ночной крик паровоза. Колеса же будто твердили: убьют - убьют… убьют - убьют… убьют - убьют… Боялась ли я? Нет. Ничего не боялась… Боятся, может быть, или совсем маленькие, или совсем старые, дорожащие жизнью… Впрочем, не знаю. Было только нестерпимо чего-то жаль. Жалела мать, отца, прошлую жизнь. Даже недавнюю. Вот проклинала страшную работу в челюстно-лицевой палате, кляла голодуху, рынок, ларек-закусочную, - теперь выходило, и то была вроде бы райская жизнь. Садили картошку, копали землю в своем дворе, я была дома, с матерью. Как она теперь? Мысль и днем не оставляла меня, ночью же становилась невыносимой, жгла каленым угольком. Наверное, она сейчас не спит, ходит по комнате или даже по двору, - когда ей было слишком уж тяжело, мать не могла находиться в комнате, уходила на улицу, и я видела, как она бродит взад и вперед по площади двора, взад и вперед, от ворот до крыльца.