Всего за 89.9 руб. Купить полную версию
"Не надо больше встреч, даже нескорых, не надо больше писем, даже коротких… Мы уже и минуты не сможем быть счастливы так, как когда-то были счастливы дни, ночи, а несчастья мне хватит, я устала… Я превратилась в инструмент, совершенно не способный петь новых песен, который день и ночь поет отжитое и никаких сил заставить его замолчать.
А поёт-то как, если бы ты слышал! С болью, с криком… И что самое ужасное – все громче, все настойчивей. – Слышишь, не мучай меня, забудь. Если напишешь ещё хоть одно письмо, я возненавижу тебя, слышишь?! Ну, дай мне поплакать, не спрашивай ни о чем, я все сказала.
И не надо меня целовать, у меня соленые губы… я плачу. Господи, когда ты вырастешь в мужчину, когда разучишься играть вещами, не предназначенными для игры?
И если это когда-нибудь случится, ты поймешь меня, поймешь, почему я плачу, удивишься своей слепоте.
Ну, будь счастлив, взрослей.
Марина".
"Получил твое письмо, потрясло до самых глубин! Спасибо тебе, ноя первая Женщина! Видно, не дорос я еще до тебя… Гляжу на твои бегущие тревожные строчки, а я вот не тороплюсь…
У меня осеннее настроение – словно похоронил что-то очень Большое. Какой-то прекрасный мир открылся передо мной на мгновенье и исчез. Вернее, я сам его закрыт – уж слишком он далек и нереален. Да, я еще совсем мальчишка.
Да, я еще не дошел до осознания семейного счастья – бог знает, возможно, оно высшее счастье, возможно – наоборот.
Даю слово, что когда буду создавать семью, обязательно прочитаю накануне твое последнее письмо. Буду хранить его бережно-бережно, как талисман, как Пригласительный билет…
Кажется, я научусь теперь молчать.
Вот и вернулись мы к поезду, с которого все и началось…"
Прошел год.
"Здравствуй, далекая, здравствуй, милая!
Мне трудно без тебя, слышишь, трудно… Ты – как медленно, но верно действующая смертоносная отрава… Я отравился тобой… Как жаль, что не понимал этого раньше. Нельзя было допускать этого твоего замужества. И самое больное – не знаю, как сложилось твое замужество. Если счастливо, то хотя бы этим утешился, сказал бы себе: "Не смей тревожить!" Если не счастливо, то прилетел бы к тебе увидеть, поддержать, может, и увезти.
А так – полнейшая неизвестность, которая гнет и гнет. Я был очень самонадеян, когда думал, что еще встречу женщин, равных тебе.
Теперь с ужасом начинаю подозревать, что не суждено, что такой шанс выпадает только однажды. После тебя у меня никого не было, трудно после тебя с кем-то".
Прошел второй год…
"Дорогая моя боль…
Вчера, 8-го Марта, чокаясь с зеркалом, выпил за тебя, твои успехи бокал шампанского. Потом с тоски напился, первый раз жизни пил один и лег спать. Не хватает слов, чтоб выразить, что ты значишь для меня. Хочу видеть тебя – на фотография нет главного – твоего обаяния, улыбки, милых моему сердцу лёгких морщин вокруг глаз и в уголках губ. Нет твоей дерзкой, nopoй насмешливой, но всегда ослепительной улыбки. Нет движения, а ты – ты само движение, и в первую очередь – движение мысли".
Прошел третий год…
"Сегодня смотрел фильм с участием очень похожей на тебя французской актрисы и все во мне перевернулось. Ощущение без возвратной утраты так скребануло сердце, что впору завыть".
Прошел четвертый год.
"Месяц назад узнал, что ты счастлива, что у тебя сын… Ну почему ты скрыла от меня, что можешь иметь детей?! Вед это сыграло решающую роль в моих планах на наше будущее.
Твой сын очарователен и, как мне когда-то мечталось, черноглазенький.
Прощай…"
1975–1980 гг.
Воспитательница
Начиналась наша история так: в мае известили, что будет у нас стройотряд, и прислали списки. Я сразу же, памятуя наказ матери, заинтересовался врачом отряда. Она приехала в нашу глухомань и оправдала все мои надежды.
Черноволосая, чернобровая, с очень глубокими, красивыми черными глазами, с предпоследнего курса мединститута. Пришлось прибегнуть к уловке и обратиться за медицинской помощью. В ее санитарном ватнике было тихо и опрятно. Понравились друг другу сразу. Но жизнь в полевом городке из вагончиков видна как на ладони, даже еще резче. Светлана не хотела, чтобы ее подопечные второкурсники видели развитие наших личных отношений из-за природного стеснения и из-за своего и. наверное, отчасти, и моего положения на строительстве газокомпрессорной станции. Так мы с ней и не смогли тесно сойтись в том таборе. Только поглядывали друг на друга да радовались появлению поводов для официальных встреч. Месяца через два отряд уехал.
Потом были её широко взметнувшиеся, удивлённые глаза, вобравшие в себя все небо, и он, с улыбкой прислонившийся к косяку двери ее отчего дома в г. Октябрьском. Да и было чему удивляться – места двух свиданий разделяли триста пятьдесят километров железной дороги, плюс двести километров автомобильной, а главное, его работа. Работа молодого, еще зелёного специалиста, вынужденного организовывать и круглосуточно отвечать за всю жизнедеятельность своего городка, своего строительного участка и своих рабочих.
Потом было осеннее тоскливое ожидание в Уфе с ежедневным брождением по этажам её общежития. Потом неожиданная встреча. Он уже выходил из общежития, волоча ноги от усталости, отчаявшись найти её – был уже десятый день поисков, и вдруг какой-то негромкий, не ясно к кому относящийся окрик из самого дальнего окна то ли четвертого, то ли пятого этажа. Даже не поняв, но в отчаянии цепляясь за последнюю соломинку, он остался ждать. И… выходит Она. В коротком жёлтом платье. С её появлением как будто все расцвело, ярче стали краски, интереснее звуки.
– Ты так легко одета, не простудишься?
– Да нет.
– Может, в кино?
– Я уже все видела.
– Хочешь в цирк?
– А-а, там всё время одно и то же показывают.
– Может, в театр?
– Я не одета для театра.
– Тогда пойдем, просто погуляем.
– Пойдем.
Смешные, милые слова, которые потом, даже если захочешь, не вспомнишь. Важно, кем и как они говорятся.
Потом были тёмный парк, скамейка, взаимные упреки, оправдания, потом поцелуи, нежные слова… Вспоминается только ощущение бескрайнего счастья, полноты жизни. Когда все краски и звуки заодно с тобой, когда хочется прыгать, смеяться и куда-то бежать.
Однако ветер становился крепче, огромные тёмно-серые тучи заслонили всё небо, и пошел накрапывать мелкий, ужасно надоедливый дождь, которому не предвиделось конца…
– Слушай, поедем ко мне, посидим в тепле, послушаем музыку.
– А пустят к вам?
– Пустят, меня вахтеры слушают, поехали…
Потом тяжелое оскорбление вахтершей, когда её на его глазах не пустили в общежитие: "Ходют тут разные..!" Мартышкообразная старая дева-воспитательница, которая ещё больше науськала вахтершу. Да не удовлетворилась этим, а специально дождалась и не пустила второй раз.
– Да что вы, куда вы идете? Это же трассовики, они же медведи. От них можно ожидать всё, что угодно! У них невест – в каждой встреченной по трассе деревеньке!
Сгорая от стыда, в бессильной ярости он трясся в грохочущем трамвае и боялся посмотреть любимой в глаза. С двум пересадками они кое-как добрались до её общежития, молча неловко постояли возле входа и с каким-то тревожным отчуждением разошлись.
После этого что-то сломалось в их отношениях, встречи становились все реже и холоднее. Ему было стыдно за свои слова, за вахтёршу, за воспитательницу, а ей стыдно и обидно за девичью гордость.
Потом встречи совсем прекратились и только иногда, разбирая старые фотографии, он с щемящей тоской смотрел на её улыбающееся лицо и с болью вспоминал прекрасное начало их безвозвратно ушедшей любви. Любви, не успевшей расцвести.
1977–1987 гг.
Соседка
Радость переполняла сердце, в голове стучала только одна мысль: "Скорей, скорей, успеть бы добраться в общежитие до закрытия, и поделиться радостью с Ней!"
На ходу поздоровавшись с вахтершей, забежал в комнату, скинул пальто, кепку и бросился к ней. Перед их секцией сбросил скорость и на цыпочках подошел к ее двери. У них было тихо и темно. Он осторожно поскреб пальцами в дверь, надеясь, что услышит только чутко спящая подруга.
Но, к его великой досаде, отозвался голос соседки по комнате. Весь внутренне сжавшись, он, каким только возможно, вежливым тоном попросил вызвать подругу. С минуту ничего не было слышно, потом вдруг дверь распахнулась и в проеме возникла взъерошенная фигура соседки.
Сверля его маленькими злыми глазками, задыхаясь от злости, она начала кричать на всю секцию. "Да как ты смеешь! Все уже спят, а ты громишься в дверь! Нахал! Да тебя в милицию нужно сдать! Я к коменданту завтра пойду, вылетишь из общежития как миленький!"
Во всех четырех комнатах секции послышалась какая-то возня, видно, все просыпались. Он стоял, красный от стыда за нее и от того, что, хоть и по невольной его вине, но люди потревожены.
– Ну, пойми же, у меня важное дело к ней…
– Дела нужно решать днем, а не когда все люди спят!
– Ну, так получилось… Мне нужно срочно.
– А-а! Ему, видите ли, нужно срочно, а я должна из-за этого страдать! Уходи отсюда! И чтоб ноги твоей здесь больше не было!
Везде начали слышаться скрип кроватей, шаги, звяканье ключей, только из их комнаты ни звука, видно, его подруге тоже было стыдно.
С уничтожающим видом взглянув на него, соседка с силой захлопнула дверь, и вскоре и там послышался ее крик: "А-А! Ходят тут к тебе… Мешают спать!"
Подождав еще с минуту в надежде на то, что подруга всё-таки осмелится выйти, он медленно пошел к себе.