Всего за 89.9 руб. Купить полную версию
Первое свидание проходило трепетно. Как много хотелось сказать и как тщательно нужно было вести себя перед сестрой и ее мужем, чтоб не выдать лишнего. Да и интеллект Марины заставлял Камиля держать мысли отточенными, быть внутренне подтянутым. Ощущать, что сидишь на заполненном газовом баллоне и вынужден с небрежным видом тушить сигарету о выходной клапан.
Второе свидание проходило без лишних свидетелей. В простой, точнее сказать, скудной обстановке его обшарпанного общежития.
Но рядом была Она! И все бытовое уплыло, как будто и не существовало. Остались только Он и Она, их взаимное влечение друг к другу, накатывающаяся близость. Мир перестал существовать. Вернее, сконцентрировался в ней, в ее губах, волосах, маленькой упругой груди… Трамваи умерли. Остался только шепот любви. Шелест снимаемого платья и звук расстегиваемой кнопки звучали и значили больше, чем гром. А потом были письма, много писем.
"Здравствуй, милая!
Меня начинает тревожить твое молчание. Возможно, перепутал твою фамилию? А может, оказался совсем не в твоем стиле? Страстно хочу видеть тебя, моя тоска глухая возрастает в геометрической прогрессии.
Первые дни, а особенно ночи, бредил тобой, вспоминая ясно– ясно. Сейчас, как ни пытаюсь, не могу вспомнить тебя всю, вспоминаются отдельно рот, нос, прекрасные волосы и все другое.
У меня последний экзамен третьего, а у вас? Пришли, пожалуйста, подробный маршрут вашей художественной практики, после сессии я бы попытался где-нибудь встретиться.
Жду".
"Милая моя…
Я устал ждать…
Пять утра, и мне не спится. Странно… Снаружи оглушительно кричат пташки. Меня это раздражает – нет соответствующего настроя.
Нахожусь в рациональном настроении духа – вынуждает обстановка: начал сессию на неделю позже, догнал и теперь хочу перегнать, чтоб выкроить хотя бы три дня.
А эти пташки не вписываются в мое состояние, они не понимают, что для кого-то счастье лежать и слушать их.
Все время вспоминаю, нет, вижусь с тобой – дерзко соблазнительной, такой желанной. Еще немного твоего молчания, начну делать глупости – брошу сессию и прилечу к тебе.
Пиши".
Транзитный зал Свердловского аэропорта.
"Куда еду, зачем?.. Убегаю от себя, от тоски. Направляюсь как будто в Нижний Тагил, хотя на 50 процентов уверен, что там не застану".
От ее долгого молчания у него было настолько тоскливое настроение, что если б ему сказали: "Ваш самолет разобьется", он, наперекор судьбе, все равно сел бы. И был готов погибнуть.
"Что меня там ждет? А может, рвануть куда подальше, насколько денег хватит? И бросить все? 'С трудом вспоминаю ее. Если мы не увидимся сейчас, не увидимся вообще никогда".
Общежитие худграфа в Нижнем Тагиле. Предел пути и возбуждения. Наконец встреча глаза в глаза: усталые его и радостно-ошеломленные ее.
Две бурные страстные ночи пролетели как две минуты. Стон наслаждения женщины, слившийся с экстазом мужчины – что может быть прекраснее в этом мире?!
Снова вокзал, теперь уже в Нижнем Тагиле. Марина стала ближе, роднее и более земной. Теперь это не плод больной фантазии, а жизнь.
И снова письма.
"Милая…
Ты со мной все время, даже на себя смотрю твоими глазами. Есть изысканная прелесть в наших встречах, они совершенно не похожи ни на что из моего прошлого. Хочется крикнуть: "Люблю, люблю до предела!" и броситься в твой омут".
"Марина!
Как долго мы не виделись, как соскучился я. Пустота, пустота… В душе, в разговорах, в окружающих. Сижу перед твоей фотографией, ну улыбнись же, озари меня светом. Мне плохо без тебя, слышишь?! Сейчас ночь, завтра с утра на постылую работу (подрабатываю сторожем – ни уму, ни сердцу!) Читать надоело, читаю по книге в день, а что толку? Некому все равно выложить. Опустился, хожу угрюмый, злой, как на этой маленькой фотографии, где не хватает только наколки на руке: "Нет счастья в жизни!"
Хочу видеть тебя, ощущать рядом, хочу, чтоб в комнате нас было только двое. Хочу, чтоб на улице была ночь и нас ждала уютная постель, хочу ласкать твою маленькую грудь, хочу тебя всю… И больше всего хочу проснуться рядом с тобой, это высшее счастье! Надо кончать, а то допишусь до чертиков.
Камиль"
И вдруг телеграмма: "Встречай 24-го, самолет рейс номер 147. Марина".
Аэропорт Уфы. Ожидание. Наконец, Она. Объятие, цветы, один страстный поцелуй.
– Ты надолго?
– Нет, могу только два дня.
– Если бы вылить на тебя всю мою нежность, ты бы в ней утонула…
– А я хорошо плаваю, – был ответ с улыбкой и лукавой искоркой в глазах.
Первый день пролетел как один единый миг счастья. Было все.
На второй день в кафе "Джайляу" на Айской начался трудный разговор.
– Камиль, мне 22 года, институтская пора кончается и надо определяться.
– Ну, куда спешить, вся жизнь впереди. Мне еще институт надо закончить и столько задумок в голове. Давай не будем торопиться…
– Нет, Камиль, скоро распределение, мне нужно четко знать, куда проситься.
– Понимаешь, мне еще целых два года учиться и на поддержку родителей рассчитывать не приходится. А тут сразу куча проблем: жилье, мебель, холодильник, телевизор и т. д., и т. п.
– Ты мужчина, тебе и решать.
– Хорошо, Марина, только один, самый важный вопрос: "Семья ненормальна без детей. Извини за прямоту, ты никогда не береглась, знаешь, о чем я, поэтому вынужден спросить: "У тебя все хорошо в этом плане? У нас может быть симпатичный, черноглазый сынишка?"
– Большие, выпуклые, зеленоватые глаза залиты слезами. Крупные бриллианты медленно стекают по щеке. Отрицательное движение головой.
– Нет.
– Но почему?
– Вынужденный ранний аборт. После изнасилования
– Как?!
– Прости, мне трудно это вспоминать. Скажу только: было мне тогда – 16 лет.
– Извини, нечаянно разбередил рану…
Ужин закончился в тяжелых раздумьях обоих.
Утром следующего дня сестра распекает:
– Дура! Зачем надо было придумывать насчет аборта?!
– Хотела испытать. Мне нужен муж, который будет любить меня ради меня самой, даже бездетную.
– Ох, дура, вот дура! Где ты найдешь такого парня? Да если даже и найдешь, насколько хватит вас без детского лепета?! Признайся ему во всем, пока не поздно!
– Поздно. Я уезжаю.
В аэропорту дул холодный, пронизывающий до костей ветер. Солнце висело низко-низко и не золотое, а какое-то багровое, создающее страшный неуют в душе. Стояли, прикоснувшись друг к другу, но все-таки порознь.
– Будь счастлива, Марина. Прости, – не смог дать тебе желаемого. Рано мне еще обзаводиться семьей, да и грандиозных планов куча, а самое главное – не представляю себе семью без детей.
– Прощай…
Самолет с тяжелым гулом взлетел, и все кончилось.
"Милая…
Пишу и сам не знаю, зачем. Ты ушла, и мне бесконечно грустно и тошновато от мысли, что я теряю близкого мне по духу человека. Так редко встречаешь человека, мнением которого дорожишь и с которым в душе где-то далеко-далеко советуешься. Чувствую: ты не слышишь меня, а если и слышишь, то не веришь, небрежно бросая письмо на стол девчонкам на ознакомление. Тошно от того, что ты не веришь, тошно от того, что кто-то прочитает – все равно, что в душу залезут с грязными ногами".
"Милый…
Ты уже не придешь… Удивительно, мне все равно. Приступ равнодушия ко всему. Ты знаешь обо мне ровно столько, сколько отпущено знать любовнику о своей женщине. Большего тебе и не нужно, я постоянно чувствую это. Ты не видишь необходимости знать больше того, что у меня "мраморная головка" и "осиная талия". Я для тебя куртизанка, потому что так тебе удобно.
Вспоминаю твои цветы, они пахли улицей, немного тобой… Знаю, что сколько бы лет ни прошло, увидев пионы, буду вспоминать твое лицо в капельках дождя, наши чувства как нежную песню, в которой не было главного – не было слов.
Ты не лучше других,
Но по тебе будет макать
Моя ушедшая осень…"
Прошли месяцы, тоска Камиля все нарастала. Возникли нехорошие предчувствия. И однажды ночью он вскочил с постели, на которой пролежал без движения несколько часов кряду, устремив взгляд в потолок, и рванул в аэропорт. Ему повезло: с билетами было свободно.
Свердловский аэропорт, железнодорожный вокзал, вокзал в Нижнем Тагиле промелькнули в каком-то угарном чаду.
В шесть утра сонная вахтерша с трудом пропустила его в общежитие худграфа и, наконец, – Она. Чуть заспанная, в коротком халате, открывающем ее ослепительные ноги.
– Здравствуй, милая!
– Здравствуй, Камиль.
– Вот не вытерпел, прилетел…
– Напрасно, Камиль, я выхожу замуж и скоро, совсем скоро уезжаю.
– Куда?
– Далеко, к морю…
Дверь медленно закрылась. И стояли оба около двери, только по разные стороны. Она – беззвучно плача, он – опешив. Дверь сыграла здесь свою первобытную роль – разъединять людей.
Не пустили его и на следующий день, и на третий. Он метался по чужому городу, опустошенный от горя и вынужденного безделья. Кружил вокруг института, надеясь увидеть, объясниться. Но Марина чувствовала его присутствие и заперлась.
Оставаться дальше не было ни сил, ни времени. Проклиная этот чадящий город, он одиноко уехал. Несколько месяцев его письма оставались без ответа, пока не пришло одно. Последнее.