- Во-во, тебе теперь только на танцы на эти ходить, - язвительно сказала мать. - Танцы-шманцы! Под музыку сначала подрыгаетесь, для затравки, а потом - в кустики, где потемней. А в кустиках и без музыки можно обойтиться…
- М-мама! - крикнула Наташа и вбежала в дом.
Казалось, такого она не выдержит. Оскорбленное сердце разорвется - и все. Но мать неотвратимо, как рок, шла следом, больней плети хлестала ее словами:
- Ох, Наташка, ох, неслушница! Так бы все волосья и повыдерьгала! Витька со своей плохо живет. Ты… Дали матери хорошую жизнью, успокоили старость ее!
Они заплакали одновременно, мать и дочь, и плакали сначала отдельно, каждая о своем, у каждой нашлось о чем поплакать. Потом сошлись, сели рядышком и заревели в обнимку. Обильные, как летний дождь, слезы примирили их, и мать, гладя Наташу по волосам - тем самым, которые только что грозилась выдерьгать, - спросила:
- Ты ж работаешь, в смену каждый день ходишь! С кем внучок-то мой остается?
- Вахтерши приглядывают. В общежитии. Рубль в день им плачу. У них там комнатка такая есть, с вещами…
- Тридцатка ж в месяц! - ужаснулась мать. - Федор пенсионерам городским дом свой в Выселках на все лето, от Николы-весеннего до Успения, сдал за меньше!
- В апреле двадцать один рубль вышло, а в мае - еще меньше, из-за праздников. А ты как думала? За красивые глаза кто ж станет? Бесплатно, мам, только птички поют!
- И водички не поднесут ему, хоть искричись он весь, - уверенно предположила мать.
- Да нет, вроде дают, - опровергла ее предположение Наташа. - Кипяченую в бутылочке оставляю. Прихожу: когда половины нет, когда поменьше… Не на пол же они ее!
3
Так их, согласно всхлипывающих, и застали явившиеся домой мужчины - молодой, могучий, белокурый, с кирпичным румянцем на щеках, отчасти смахивающий на сказочного Иванушку-дурачка, который на поверку выходит всех умней и берет замуж царскую дочку, и постарше, морщинистый, блеснувший нержавеющей сталью, которая заменяла ему зубы. Войдя первым, Халабруй покашлял в кулак и бросил пыльные мешки у порога. Витька, брат и сын, из-за его спины сообщил ухмыляясь:
- На станции встретились. Я насчет пива пошел узнать, автобуса все равно ждать долго, гляжу - он, Федор! Привет! Ну, один из совхоза "Мир", корешок мой, в армию вместе призывались, подбросил нас. Километров пятнадцать крюку дал! А, Федор?
Тот пробурчал что-то невнятное - то ли возразил, то ли согласился. Он трезвый и вообще-то был неразговорчив, а тут еще и обиделся слегка: пасынок назвал его непочтительно - просто Федором, без отчества, скажем, или "дяди". Одно дело на станции, где они, не обнаружив в буфете пива, до капли выпитого еще утром приезжими грибниками и рыбаками, заменили его бутылкой густого противного "Солнцедара", или под ветром и пылью, в тряском кузове грузовика; совсем другое - дома, при матери и падчерице. Поэтому он и сказал, обращаясь к жене:
- Хрюшка-то там… возится! Кормила?
Мать охнула и бросилась в сени, подхватив на ходу поганое ведро. Халабруй, солидно покашливая, подобрал с полу пыльные мешки и вышел следом. Витька тоже покашлял, удачно передразнивая его, и подмигнул Наташе:
- Рассерчал! А что ж его, "папочкой" величать? Саданули с ним по чуть-чуть. Так, для запаху, - дури-то у нас и своей хватает. А тут этот, гляжу, с заправки выехал. Свистнул ему: стой! Нет, ты подумай, Наташк, - пятнадцать километров! Без слов. Для друга. А?
Наташа утерла покрасневшие глаза и улыбнулась.
- Наследника привезла? - спросил Витька, сбросив ботинки и пытаясь проникнуть в комнату.
- Тш-ш, спит он, не буди, - приложив палец к губам, предупредила его Наташа.
- А! Ну пускай спит, - согласился Витька и сел за стол. - Говорят, они растут во сне. Не слыхала?
- Слыхать слыхала… только вот…
Нет, Наташа, правду сказать, не была с этим согласна. В детстве, загоняя их с Витькой спать, мать обычно говорила им то же самое. Дети, мол, растут во сне. А кто из детей не хочет побыстрее вырасти, стать взрослым? Но однажды, в ветреный осенний вечер, когда слышно было, как стонут деревья, теряя последние мокрые лоскутья некогда пышного золотого убранства, Наташа спросила: "А они спят?" - "Это кто-й-то?" - рассеянно осведомилась мать. "Деревья". - "Нет". - "Вот видишь, - рассудила маленькая Наташа, - они не спят, а растут. И вырастают выше дома!" Мать тогда отмахнулась от дочери, только велела перед сном хорошенько вымыть ноги и снова загремела чугунами, а Наташе надолго, может быть, на всю жизнь запомнился этот разговор.
Вернулись мать и Халабруй. Он оправдывался:
- …делов-то всех - четвертинка! Устал как черт! Мешки-то - попробуй поворочай!
- Надо было сто грамм взять, - наставляла мать.
- Так не наливают теперь! Не прежние времена! Ларьков нету! Что ж мне было, в ресторан за ста граммами идти, да? Прям с мешками?
Но мать лишь недоверчиво хмыкнула и начала, не в меру громко стуча тарелками, собирать ужин на стол. Предвкушая трапезу, Витька, брат и сын, крепко потер ладони - огромные, темные ладони человека, постоянно имеющего дело с металлом и землей. На фалангах пальцев, сквозь светлую поросль на них, синело: "Витя" - и год рождения. Целый паспорт, словом. Анкета.
- Лучше б помыл, - подсказала ему Наташа.
Подсказала и осеклась. Подумала, что брат обидится. Однако он засмеялся:
- Больше грязи - толще морда? - И встал: - Правильно, сестричка! Чем вытереть, мать?
- Где рукомойник, там и утирка. Отвык? - И Халабрую, с упреком: - Тоже б помыл, хозяин!
Тот молча подчинился, вышел за Витькой следом. И слышно стало, как они там вдвоем гремят соском рукомойника, как с шумом и плеском падает в таз вода и как, что-то сказав отчиму, снова засмеялся Витька.
- О! Государственную пьете? - спросил он, усаживаясь за стол. - Указа испугались?
Халабруй вопросительно взглянул на мать. Она отставила поднятую было рюмку - мизинец остался оттопыренным, несколько капель упало на клеенку - и всхлипнула:
- Оштраховали нас, сынок! Ить сотню пришлось платить. Срам! По людям бегали - занимали. Федор в дом на лето квартирантов пустил!
Наташа слабо охнула. Теперь все стало понятным: и сочувственный тон продавщицы Тони, и лицемерие, многозначительные недомолвки тети Нюси, и испытующие, таящие насмешку взгляды других прохожих, и почему мать вдруг оказалась должна старой учительнице Марье Гавриловне, прозванной за свое чрезмерное пристрастие к Пушкину Капитанской Дочкой, хотя у той, насколько помнится, отчество было другое, двадцать пять рублей.
- Мало им беды моей, так они позор мой под стекло повесили. Неделю уж у клуба висит, людям на смех. Хоть на улицу глаз не кажи. Толстая я там, на картине этой, а я никогда сроду толстая не была!
Халабруй осторожно кашлянул:
- К-хм… Может, хватит, мать?
А Наташе некстати вспомнилось, что в первый - медовый, да? - месяц совместной жизни мать и Халабруй, особенно по утрам, называли друг дружку ласково и смешно: "дусеня", "дроля". Тогда Наташа, отрываясь от учебников, возмущалась: "И где они только набрались таких слов? Я же слышу все! Как им не стыдно? А ведь, кажется, пожилые…" Теперь, повзрослев, она вспомнила об этом с грустью.
- Как дело-то было? - спросил Витька.
Мать, понизив голос, призналась, что гнала самогон не только для "внутреннего", так сказать, употребления - Халабруй не то чтобы пил, а любил, как и сама мать, пропустить стаканчик-другой перед обедом, "с устатку", "для аппетита", - но и поторговывала им. Цена известная: рубль - пол-литра, как у людей, а круг покупателей был строго ограничен.
- Подспорье все ж, - вздохнула мать.
Что скрывать? С годами она становилась скуповата.
- Ты рассказывай давай, - напомнил Витька. - Оправдываться в другом месте будешь!
- Да уж оправдывалась, - хлюпнула носом мать. - Чуть глаза последние не выплакала перед ними…
События, по ее словам, развивались так: явился однажды к матери незвано Серега-айнцвай, Витькин ровесник, пьяный, хоть выжимай его. Вообще-то, он и не дурачок был, а так… ни одна девка замуж за него идти не соглашалась, все от него носы в стороны воротили. Потребовал бутылку - в долг, разумеется, деньги, даже такие малые, у него водились редко. По этой причине мать и пожадничала, не дала ему ничего: "Нету у меня! Нету". - "Ах, так? - обиделся Серега, получивши от ворот поворот. - Нету у тебя, говоришь? А для других есть? Н-ну, смотри! Я тебе сделаю!" С тем и ушел шатаясь.
А через часок-полтора к матери в дом нагрянул Иван Поликарпович, милиционер, здешний участковый уполномоченный, привел с собой понятых. "Нынче у нас какой лозунг на повестке дня? - спросил он, изымая легко обнаруженные ведро с закваской и старинную зеленоватую бутыль с самогоном, который мать не успела разлить по бутылкам-поллитровкам. - "Пьянству - бой!" - вот какой у нас нынче лозунг. А также всемерная борьба с самогоноварением". Он сел за стол составлять бумагу. Понятые подписали ее, подписала и мать - куда денешься? Аппарата участковый не нашел, а мать все боялась, что Нюся - она была в числе понятых и знала, где этот аппарат спрятан, - вспомнит все старые обиды и проболтается. Но Нюся отводила глаза в сторону и молчала. Вздохнет - и молчит. На прощанье участковый сказал матери: "Здорово не вой, не конец света! Ну, оштрафуют тебя. И ты впредь умней будешь и другим наука. Распустились, понимаешь! Распоясались…" Сунул розоватую, сложенную вчетверо бумагу в планшет и ушел, простучав по доскам крыльца начищенными ботиночками малого размера. И мать действительно оштрафовали.
- Ведь сто рублей, - пережив все это заново, всхлипнула она. - Деньги-то какие, Витя, сынок!