Однако мать не рассказала, что Иван Поликарпович заходил к ней еще два раза. Первый раз пришел через полчаса после обыска, уже без понятых, один. Мать как раз металась по дому будто угорелая - перепрятывала самогонный аппарат, разобранный на части. Нюся-то знала, где он может быть, сама не раз пользовалась. "В глаза не сказала, за глаза может. Язык без костей", - рассудила мать. А когда участковый спросил с порога: "Можно? Карандаш забыл у тебя!" - она обомлела. Подломились ноги. Еще бы! На самом виду, на столе, лежала улика, да какая! Змеевик! Суд, позор, тюрьма - все так и поплыло перед глазами. "Эх, нет, вижу я, тебе не поумнеть, - сказал участковый, брезгливо отодвигая затейливо изогнутую трубку, и надел на дешевенькую шариковую ручку изгрызанный пластмассовый колпачок. - Что ж мне теперь - опять за понятыми идти, а? Новую бумагу писать?" Мать залилась в три ручья. Иван Поликарпович молча посопел и ушел. И неясным осталось, вернется он или нет.
В тот вечер он не вернулся. Во второй раз он пришел к матери много позже, когда стал известен размер штрафа, который своей властью наложил на мать начальник районного отдела милиции. Войти в дом участковый отказался и, потоптавшись у крыльца, сказал: "М-да, ударили тебя больно! Да кто ж знал? Ну, рублей двадцать - тридцать. А то - сто. Тяжеловато! Деньги-то есть?" - "Собрали. Внесли уж", - всхлипнула мать, порываясь бежать за квитанцией. "А то бы мог дать… взаймы", - сказал Иван Поликарпович и закрыл за собой калитку…
- Наташка вчера вон дрожжей привезла, - с сомнением в голосе сказала мать. - Опять затеять? Для себя только, немножко? Ох, не знаю я, ничего не знаю! Начальник милицейский так и сказал мне: "Еще раз попадетесь, поймаем за руку - все, передаю дело в суд". Молодой еще, на "вы" величает, а строгий. С ромбиком. Ведь посадить может!
- Ну, тогда не затевай, - сказал Витька и ударил по столу ребром ладони.
- А дрожжи? - возразила мать.
- Пироги пеки!
Да, не очень веселое получилось у них застолье. Спас положение Халабруй. Пропустив рюмочку-другую и плотно закусив, он засиял стальными зубами - разговорился. Начал в лицах, очень смешно и похоже, изображать покупателей-горожан, с которыми сегодня поутру столкнулся на рынке.
- Товарищ, - сюсюкал он, сложив губы куриной гузкой. - Почему так дорого, товарищ? В магазине дешевле… Что из того, что вы работали? Мы тоже работаем… В конторе? Почему - в конторе? Ах, да вы грубиян, гражданин! И не вам рассуждать, много или мало у нас в городе контор!
Витька покатывался со смеху, хватался за живот:
- Ух ты! "Контора"… Ну-ка, валяй еще!
Но Халабруй серьезно сказал:
- Конечно, есть и хорошие. Которые понимают. Он, к примеру, на заводе, у станка, а мы - у земли, как отцы и деды наши. Друг друга мы не обидим, я так понимаю. Я сам, когда МТС еще были, профсоюзный билет имел, рабочим считался…
- Сиди! - запальчиво перебила его мать. - Нашел с кем равняться! Тех же щей, да пожиже влей! В городе есть и по триста в месяц получают!
Разбуженный шумом за стеной, проснулся Андрейка, подал голосочек. Витька, усиленно стараясь действовать тихо и потому задевая по пути все подряд, зашел взглянуть на племянника, как в детстве, бывало, ночь-полночь, обувшись на босу ногу, бегал смотреть на мокрых новорожденных телят на ферму, где тогда работала мать.
- Ух ты! Маленький какой! - удивился он, простая душа. Богатыря он, что ли, увидеть собирался?
- Ничего, вырастет. Дядьке глупому еще по шеям накладет, - ответила мать за Наташу и внука. - Своих рожать надо было да выхаживать, тогда б знал, какие они на свет являются! Ты-то у меня еще меньше был. Семи месяцев родился, недоносок…
- Но-но-но! - Витька побагровел и смутился. - Ты полегче! Выбирай выражения!
- Раз говорю, значит - было! Не майор милиции, чай, без погон пока ходишь, что мне говорить, не указывай. В квашне держали, а выходили. Нюся на пекарне работала, в МТС, где Федор вот, а с хлебом-то в те поры было как?..
Что возразишь на это? Лучше смолчать. Витька посопел, покачался и, пригнувшись, чтобы не стукнуться лбом о притолоку, вышел из полутемной комнаты на свет, к Халабрую. Не садясь, разлил остатки водки - себе и ему. Подмигнул заговорщицки. Оба выпили, и Витька звучно захрустел редиской, предварительно сунув ее в соль.
- Телевизор поглядим? - нерешительно сказал Халабруй и подошел к громоздкому ящику с маленьким экраном.
Телевизор был старенький, допотопный еще, звук у него хриплый, а изображение, и без того бледненькое и расплывчатое, пряталось за белыми мельтешащими точками. Точек плясало много, и похоже было, что там, за стеклом экрана, шел снег, крупный, как в театре. Халабруй виновато покашлял и сказал:
- Алексия, попа старого, племянник приезжал хоронить. Из самой из Москвы! - Халабруй поднял палец. - Доктор телевизорных наук. Специалист! И не то чтоб, скажем, старые лечить, а новые придумывает, цветные. Хоть и неудобно было, однако я к нему подошел, спросил. "Новый, - говорит, - вам надо купить. Вот и все решение проблемы. Ваш морально старый стал. Вроде детекторного приемника. О-дрях-нел! Тем более здесь - в зоне неуверенного приема". Так ведь не получается никак - новый-то! И штраф этот еще… - Халабруй опасливо понизил голос.
- Все! - Витька шлепнул ладонью по столу. - Осенью куплю вам новый. Решено и подписано. Обжалованью не подлежит.
Мать, выйдя из комнаты, сказала с сомнением:
- Твоими бы устами…
- А вот посмотришь! Я своему слову хозяин пока. Наташк, будь свидетелем!
- Посмотрю-посмотрю, - с улыбочкой согласилась мать и спрятала руки под фартук.
"Может, долг за нее отдать?" - подумала Наташа. Сморщив лоб, она прикинула, сколько денег осталось в кошельке. Рублей девять она могла оставить матери безболезненно, а больше - никак. Сама-то она перебьется - бутылка кефира, батон за тринадцать копеек, работа у нее сейчас нетяжелая, а вот Андрейка… И Наташа решила: "С Витей поговорю. Сложимся, завтра отнесу Капитанской Дочке…"
Когда ходики с кошачьими неутомимыми глазами показывали уже без нескольких минут десять, в кухонное окошко кто-то постучал. Наташа вздрогнула - отвыкла она от этих стуков. Мать отодвинула занавеску - небо за окном было густо-синим, - всмотрелась, щурясь, и махнула рукой:
- Заходи давай! Ничего не слышу!
Вошла продавщица Тоня. Алчно покосилась на красноватые, цвета петушиного гребня или пламени под пеплом, туфли на платформах, рядышком стоявшие у порога, сказала:
- Здравствуйте все! Приятного аппетита! - И Наташе с непонятной обидой и упреком: - Что ж ты не сказала-то? А я как дурочка дома сижу - жду…
Наташа смутилась:
- Мне показалось: хватит!
- А в чем дело? - осведомился Витька.
- Да вот, Витя, - заспешила, заторопилась Тоня, нервно теребя большую, приколотую к яркому кримпленовому платью брошку, - сказала я ей, сестричке твоей, чтоб ты зашел… или кто другой, если вам хорошо посидеть не хватит, а она, видишь, забывчивая какая…
- Ну, не знала я! Не поняла! Не додумалась!
- Ладно, сейчас сходим. Делов-то! - сказал Витька, набрасывая на плечи пиджак.
Мать встрепенулась:
- Ты куда это?
- На кудыкину гору, - был ответ. - Или я арестованный?
- Ох, окрутит она его, - сказала мать, когда Витька и Тоня вышли за порог. - Как пить дать - окрутит.
- А и пусть, - отозвался Халабруй, безуспешно вращая ручки телевизора. - Там не получилось, здесь, может, выйдет что. Детей-то, слава богу, нету.
Мать не стала возражать ему - только поправила занавеску на окне, зацепившуюся за колючий цветок, и задышала часто. Витька с Тоней тем временем вышли за калитку - в пахучую, стремительно сгущающуюся тьму. Оглядев безлюдную улицу, Витька облапил Тоню за плечи. Она сбоку заглянула в его лицо:
- На танцы пойдем? - и торопливо отстегнула брошку.
- Зачем? - удивился Витька. - Пусть бы висела.
- У ней края острые - рубашку порвешь, - Тоня порывисто обняла его за шею. - Витенька, солнышко ты мое! Неделя ведь. Соскучилась-то я как…
Мимо, по самой середине улицы, выставив напоказ плоские наручные часы, прошли три девочки со сложными самодельными прическами, одна - на высоченных, подламывающихся каблуках. Они шествовали медленно и чинно, будто не замечая, что сзади плетется орава мальчишек, их ровесников. Но вот один из этой юной поросли свистнул, чтобы привлечь внимание девчонок, а второй, в белой рубашке, петушиным голосом запел:
Суббота суббота,
Хороший вечерок…
Девчонки на миг потеряли чопорность: прыснули и оглянулись. Та, которая на высоких каблуках, чтоб не упасть, схватилась за руки подружек.
4
- Занесли? - спросила мать о подушках и перине.
- Ну? - коротко ответил Халабруй.
- Прожарились от души, - сказала Наташа.
Витька добавил, щурясь:
- Да, солнце сегодня… Как в Молдавии! Эх, и чего у нас тут Черного моря нету и виноград не растет?
- А теперь - обедать, - распорядилась мать.
Сначала поели взрослые. Водки на столе не было - диво для воскресенья. Витька сидел хмурый, ел мало; трезвый Халабруй по обыкновению молчал, только ходили желваки под морщинистой бритой кожей. Зато уж мать говорила, говорила… Будто завели ее, как кошку на ходиках. Наташа, чтобы не слышать, как мать без устали бранит брата, считала про себя - от единицы до ста и, переведя дыхание, снова - от единицы. Потом Наташа кормила Андрейку - совала в беззубый ротик ложечку с овощной смесью.
- Бесстыжие твои глаза, - бубнила за занавеской мать. - Кобель! Пал Николаич узнает, что будем делать?