А студент не сдался, не капитулировал, как то предполагали Наташа и ее новый отчим. Наоборот, сказал с улыбкой: "А что мы, собственно, топчемся? Инцидент, кажется, исчерпан? Все, что вы говорили об идеях, - это же чистой воды Платон! Победить идеи можно только идеями…" - "Да-да, пойдемте", - ответил поп и величественно прошествовал мимо Наташи и Халабруя. Пахнуло не душным и сладким ладаном, как того ожидала Наташа, а крепким одеколоном. Мужественный запах.
"Платон… Платон Каратаев, Платон Кречет… - всплыло откуда-то из глубин памяти, и Наташа твердо решила: - Еду! Буду поступать". Ей казалось тогда, что нет преграды, которую она не смогла бы преодолеть. Поступит в институт, с отличием окончит его, станет ученой-преученой… Выпускные экзамены в школе она сдавала будто по вдохновению. Подруги думали, что ей везет. Учителя только качали головами.
Сдав последний устный экзамен - химию, Наташа пришла домой и застала там… тетю Нюсю. Мать, нацепив на нос непривычные очки, читала вслух письма, которые брат Витька писал домой из армии, а тетя Нюся слушала ее монотонный, какой-то деревянный голос и чинно кивала головой. Экс-подружки сидели за столом, перед каждой - стакан со слабенькой, мутноватой бражкой. "Помирились… После всего, что было? Нет, это невозможно!" - смятенно подумала Наташа, расстегивая белый передник, который так надоел ей за десять школьных лет и с которым так грустно было расставаться, и даже пятерка по химии, идущая в аттестат о среднем образовании, перестала радовать ее. Разве поймешь когда-нибудь этих взрослых? Странные они все, даже родная мать! Она, Наташа, обидчицу ни за что бы не простила!
А старые подруженьки вновь то ссорились, то мирились. Поэтому-то сейчас Наташа слушала тетю Нюсю настороженно, не зная, как надо вести себя с ней и что отвечать. Попадать впросак не хотелось: мама потом запилит. Нюся между тем перестала ахать и причитать и, пытливо заглядывая Наташе в глаза, спросила:
- Ты одна приехала или с мужем со своим?
- Одна, - ответила Наташа.
- А и правильно, деточка, сделала, - одобрила тетя Нюся, помолчав. - Мужиков в это дело мешать - бед не оберешься! Ить как иной посмотрит! А то скажет: "Ага! Мать у ней такая, значит, и сама она хороша: яблочко от яблони далеко не укотится". Убеждай потом, доказывай ему! Твой-то партийный?
- Д-да, - помедлив какой-то миг, с усилием ответила Наташа, и не Андрейкин отец, нет, а совсем другой человек вспомнился ей вдруг сейчас, его жаркая кроличья шапка.
Тетя Нюся вздохнула сочувственно:
- Вот видишь? - Словно древний воин на громадный лук, опиралась она на коромысло свое, вот только ведра на колчаны для стрел не были похожи. - А тут приключение такое неприятное! Вот я твоей мамочке и говорю…
"Да в чем же наконец дело-то?" - чуть было не вскричала Наташа, однако сдержалась и вместо крика проговорила кротко и тихо:
- Мама ждет. Пойду я, тетя Нюся!
- Иди, деточка, иди, - Нюся громыхнула ведрами. - Не стану тебе пустая дорогу переходить!
У своей калитки Наташа остановилась… Иногда и в детстве бывало так: Наташа торопилась куда-нибудь, спешила - в магазин, в школу, к подружкам, шушукающимся, петляющим возле старого клуба, в который было так страшно и так хотелось войти во время танцев под радиолу, - но внезапно останавливалась будто вкопанная и, оглохнув и онемев, забывала, куда и зачем шла. И все вокруг, и даже, кажется, само время останавливалось и замирало вместе с нею. Наташа с удивлением оглядывала мир.
Вот ведущая в их двор калитка - серое некрашеное дерево, кое-как сбитое братом Витькой, но какие, оказывается, интересные шляпки у гвоздей - в рифленую клеточку! Зачем? Чтоб не соскальзывал при ударе молоток? А сразу за калиткой - дерево. Какое ж оно старое! Тополь. Кто посадил его? Сколько ему лет - сто, сто пятьдесят, двести? Ведь у живого, неспиленного, годовых колец не сочтешь… А вот здесь - и взрослый не дотянется, нужна лестница - когда-то спилили сук, но годы шли, и круглый след медленно - слишком медленно, чтобы несовершенный человечий глаз мог заметить это, - заплывал, затягивался толстой, в трещинах морщин корою. Маленькой Наташе казалось, что она понимает и чувствует, какого напряжения и какой муки стоит дереву залечивание увечья…
- Наташк!
Пробуждаясь:
- А? Что?
Хмурая мать поджидала Наташу на пороге.
- Где бродишь цельных два часа? Тебя за смертью посылать, - сказала она сварливо. - Твой проснулся. Изорался весь. Не знаю, что и делать с ним. Разучилась. Отвыкла!
- Ой!
Наташа сунула матери в руки сумку с покупками, сбросила туфли и со всех ног кинулась к сыну. Наревевшись вдосталь, мокрый Андрейка кряхтел и сучил ножонками. Чужой, холодный мир окружал его. И мамы рядом нет! Ну как тут не заплакать? А пятки у него были - с подушечку Наташиного большого пальца, розовые. Наташа не удержалась и расцеловала их. Потом оглянулась на часы. Ходики с кошачьей мордочкой, нарисованной выше циферблата, показывали половину восьмого. Вечер. Подкрался. Незаметно. Кошачьи, соединенные с маятником, глаза качались с неживым однообразием: туда-сюда, туда-сюда… Ничего не видят, ничего и не хотят увидеть. И, как и всегда при взгляде на часы, Наташа на мгновение почувствовала приступ тоски по зря - ах, ну конечно, зря! - растраченному времени. Вот так: будто тонкой и холодной иглой кольнуло в сердце.
- Когда отнимать-то думаешь? - спросила мать, наблюдая за тем, как Наташа кормит сына грудью.
Пожилая патронажная сестра не раз повторяла, что при кормлении ребенок должен забирать в рот весь сосок. Иначе - трещины, мастит, а ребенок останется голодным.
- Жалко… - чуть слышно ответила Наташа.
Она старалась, чтобы все было по правилам, и кормила Андрейку пять раз в день: в семь утра, в одиннадцать, в три, снова в семь, но уже вечера, и еще раз в одиннадцать - ближе к ночи. Вчера задержалась с последним кормлением, и вот вам результат - у Андрейки расстроился желудочек. Но в электричке, на глазах у всех, расстегиваться тоже неудобно, верно?
- Звездочка ты мой, лапочка, бедненький…
Это были священные минуты. Наташа чувствовала себя такой счастливой! До мурашек по спине и кома в горле.
- Бормочешь ты, как Маня-чепурная, - вздохнула мать, отводя глаза в сторону.
Сельская дурочка Маня-чепурная заслужила свое прозвище потому, что любила краситься-мазаться - наводить красоту. Считала, видно, что именно так оно и приличествует настоящей городской даме. И странно было смотреть на ее впалые, как у боярыни Морозовой, щеки, натертые вареной свеклой или конфетной бумажкой, на брови, размашисто и неточно подрисованные древесным углем, которым в селе топили утюги, а раньше, говорят, самовары. Именем Мани-чепурной в пору Наташиного детства стращали непослушных и капризных. Придет, мол, ежели не будешь слушаться, Маня, посадит в мешок с корками, отнесет на станцию, сдаст на мыло. Рейсовые автобусы тогда еще не ходили, дорог не было, и казалось, что станция лежит на другом краю света, где возможны любые чудеса.
Однажды Витька, брат, доказывая Наташе, какой он храбрый, добежал до Мани-чепурной и шлепнул ее по тощему заду. Шлепок получился неожиданно звонким. Мане, наверное, было больно. Витьке исполнилось тогда одиннадцать лет, Наташе - семь, она еще не ходила в школу. "Что будет? Что будет?!" - Наташа в страхе зажмурилась. Безрассудный брат, немо крича, тонул в огромном кипящем котле, под которым жарко пылали дрова, уходил в бурлящую жирную глубину, откуда нет и не может быть возврата.
А Маня засмеялась, показав на миг черные пеньки испорченных зубов, и, порывшись в холщовой своей суме, которую носила через плечо, вручила храбрецу Витьке половину белого бублика. Она была тверда, как дерево, эта половинка, похожая на печатную букву С, и съесть ее не решились, хотя и был соблазн. Стукаясь ненароком лбами, брат и сестра зарыли ее в самом дальнем углу двора, за уборной, среди буйных зарослей паслена. Потом по очереди перевернулись на босых пятках и проговорили, старательно сплевывая через левое плечо: "Тьфу-тьфу три раза, не моя зараза!" - было у них в детстве такое магическое присловье, спасавшее ото всех хворей, бед и напастей…
- А жива она?
- Кто? Маня-то? - переспросила мать. - Она сто лет проживет! Сроду не работала, горб не гнула! Как же! В городе родилась. Побирается по дворам, никакой заботушки. Лечить ее от нас забирали. "Ну, - думаем, - все: конец Мане!" Ан нет, вернулася, снова по дворам шляется. У меня обливную кружку с забора унесла литровую, что ты подарила мне. Люди добрые еле отняли потом. Не отдает, и все тут!
Андрейка, насытившись, закрыл глазки и засопел. Подождав, покуда иссякнет, тихонько отжурчит на пол золотистая струйка, Наташа перепеленала его, уложила, вытерла пол и, развешивая сполоснутую и выжатую тряпку на заборе, попросилась у матери, как в детстве:
- Я к Капитанской Дочке схожу, мам?
Но мать неожиданно заупрямилась:
- Никуда не пойдешь! Сиди! Вдруг Витя приедет?
- Да я быстро. Проведаю - и назад! - весело возразила Наташа, стуча соском рукомойника.
- Сказано: не пойдешь!
Наташа удивилась:
- Да почему, мам?
Мать помялась и сказала, отводя глаза в сторону:
- Должна я ей. Четвертную уж… - Потом, испытующе посмотрев на дочь, спросила вдруг: - У клуба была?
- Нет, я в "магнитку" сразу. Что там делать-то - у клуба? С Тонькой поговорила, потом Нюсю твою повстречала - мимо не пройдешь! Тонька на танцы звала.
"Магниткой" в их селе именовали магазин: иных мужчин он притягивал к себе так, что и за уши не оттащишь.