Супруга американца и японцы молчали - от удивления они разинули рты и не могли их закрыть. Веснушчатые внуки почему-то принялись дубасить друг друга.
Тут же под аркой, возле ресторана "Жорж Пятый" мы начали решаться в "пристеночек". Он ударил долларовой монетой, я размахнулся и швырнул десять франков. Монеты упали одна недалеко от другой.
- Тяни, Громила, - сказал я.
Он расставил ноги, набрал полную грудь воздуха, наклонился, но американские штаны были прочные - задница не проглядывала из них. Он начал растягивать пальцы ладони. Они были белы, ногти чисты и отполированы, но дотянуться от одной монеты до другой у него не получалось.
Я стоял, изумленный.
- Тяни, - кричал я, - не манкируй! Растягивай пальцы!
Но они не растягивались…
Я наклонился и что было сил потянул их - сначала большой, потом безымянный. Но пальцы не удлинялись - они заканчивались на первой фаланге…
Огромная толпа окружала нас. Никто ничего не понимал. Все с удивлением взирали на двух старых, толстых мужчин, бросающих монеты об стенку. Японцы возбужденно прыгали вокруг нас, щелкая затворами.
Я никак не мог поверить, что Громила не может дотянуться, что пальцы его перестали быть гупаперчевыми! Я не верил, что безразмерная пятерня исчезла!
- Давай снова! - шумел я, хотя понимал, что той подворотни не вернуть…
Мы были потными, мы бегали по соседним кафе, меняли купюры - и бросали все снова и снова. У Громилы ничего не получалось!
Наконец, мы остановились.
- Что с тобой, Громила? - спросил я.
Он печально смотрел на меня.
- Не знаю, Породистый, - сказал он, - что-то с ними стало. Может, результат эмиграции… Ты видишь, во что нас превращает время? Посмотри, каким я стал…
Он показал на свой живот.
- Не грустить, мистер Баранофф, - сказал я, - я еще толще вас!
- Вы, наверное, ели много сладкого, мистер Полякофф, - произнес он. - Я вас предупреждал - от сладкого толстеют… Куда это вы шлепали, шер мсье?
- Вы даже и не догадываетесь, - сказал я, - я все еще шлепаю на большую переменку, за пирожками с повидлом…
- Ах, огурчики мои, помидорчики, - грустно пропел Громила.
РОНДО-КАПРИЧЧИОЗО
За неделю до отлета Павла вызвали в суд.
В принципе ничего нового в этом не было - его регулярно вызывали гуда, в среднем каждую пятилетку.
Может, поэтому он так ненавидел пятилетки. А, возможно, его вызывали за то, что он ненавидел пятилетки? Сейчас трудно сказать, где причина - где следствие, но явиться туда за несколько дней до приземления на Земле Обетованной было несказанно обидно. Тем более, что Павел всегда ходил в суд, но не всегда оттуда возвращался. То есть возвращался всегда, но пять или десять лет спустя, - ему почему-го давали сроки, кратные пятилеткам…
Павел думал всю ночь и к утру вспомнил, что он уже не советский гражданин.
- Зачем мне идти в советский суд, - сказал он, - если я уже не советский? Я отказался от их гражданства, я заплатил за это 400 рублей, вот квитанция. Я гражданин Израиля.
Через час за гражданином Израиля пришли.
- Поезжайте сами, - сказал он, прощаясь, - я прилечу лет через пять.
Кабинет был знакомый. Новыми были только портрет на стене у следователя и сам следователь. Вы не заметили - следователи всегда похожи на портреты, которые над ними висят.
- Новенький, - покачал головой Павел, - давно работаете?
"Новенький" рылся в бумагах, не поднимая головы.
- До вас тут работал товарищ Ночкин, - заметил Павел, - и товарищ Блюм, и Прижоперский. Они все были из стали, эти товарищи. Где они?
- Прижоперского расстреляли, - ответил следователь.
- А Блюм?
- Блюм оказался сионистом.
- Вы не боитесь работать на таком опасном месте? - спросил Павел.
- Какое место не опасно? - спросил следователь.
- Тюрьма, - ответил Павел и затянулся, - уже не посадят! Вы бывали в тюрьме?
- По службе, - ответил тот.
- А, это не то, - протянул Павел, - это не то… Вы не могли б мне сказать, зачем вы меня вызвали? Из партии меня исключили в пятидесятом, все имущество конфисковали в 52-м, и последние зубы выбили в 53-м. Зачем меня можно вызывать?
- Вы помните общество "Пламя Революции"? - спросил следователь.
- Как же не помнить, - вскричал Павел, - замечательное общество. Он сгорело через два года после создания.
- Тем не менее, вы ему остались должны 15 тысяч рублей.
- Во-первых, не я, а семь человек.
- Все остальные умерли, - заметил следователь, - долг на вас. И вы его не отдали до сих пор.
- Я знаю, - сказал Павел, - вы думаете, ради этого я остался жив? Но как я мог отдать, когда оно сгорело?
- Общество сгорело, - согласился следователь, - но наше государство, слава Богу, существует! Вы меня понимаете?… - он проницательно посмотрел на Павла.
- Как не понять, - ответил Павел, - поэтому я и уезжаю…
- Почему - поэтому? - строго спросил следователь.
- Потому что общество сгорело, - разъяснил Павел.
- Так вот, - протянул следователь, - я надеюсь, вы помните, что Бог не впустил Моисея в Ханаан. Если вы не отдадите указанной суммы, - вам не видать Земли Обетованной, как Моисею!
- Во-первых, я не Моисей, - возразил Павел, - а вы - не Бог! Во-вторых, я впервые в жизни лечу на самолете. Вот билеты Ленинград - Тель-Авив. С посадкой в Вене. У иллюминатора. Я хочу посмотреть на нашу землю сверху. Мне кажется, что сверху она несколько симпатичнее, чем снизу. И вдруг эти 15 тысяч! Я за всю жизнь заработал не больше четырнадцати. Я был или на войне, или в тюрьме, где, как известно, - не платят.
Следователь хмыкнул.
- Послушайте, - произнес он, - Бог запретил Моисею войти в Ханаан. Но вы туда можете войти всего за 15 тысяч, - времена меняются… Ауффидерзайн.
Павел домой шел пешком. Он наслаждался свободой.
В кухне он застал убитую Киру.
- Выше голову, - сказал он, - никаких пятилеток! Всего 15 тысяч. - Он рассказал ей о "Пламени Революции".
В тяжелые минуты Кира гладила.
- Лучше б тебе дали пять лет, - вздохнула она, - отсидел бы - и мы бы уехали! А где мы найдем 15 тысяч?! Где ты их найдешь, когда ты за всю жизнь заработал 13!
- 14! - поправил он.
- … И у нас ничего нет, кроме билетов на самолет!.. Я продам глаз, - строго заявила она, - ты помнишь тот фильм, где Сорди продал свой глаз за миллион?
- Он был зорок! - возразил Павел. - Он видел далекий парус!
- Ты прав, мой глаз не видит фиги. Но не за миллион, за 15 тысяч. Или ногу?
- Кому нужна нога с водой в колене? - спросил он.
- Тогда…
- Оставь твое тело в покое! А заодно и мою рубаху. Ты гладишь ее четвертый раз. Она стала желтой. Выше голову, Кира! У нас впереди - неделя! Это гигантский срок! Мы за неделю взяли Берлин. За неделю мне дали десятку и послали на Колыму. Помпеи погибли за день. Нас ограбили за час! Это огромный срок - неделя!
- Если б у тебя еще была богатая родня, - вздохнула Кира.
- Хохомэ, - встрепенулся Павел, - кто видел деньги от богатой родни?! У меня в детстве было две тетки - бедная и богатая. Так у богатой я себя чувствовал бедным, а у бедной - богатым. Хохомэ! Дело не в том, что моя родня бедна, дело в том, что она укатила в Израиль.
- Если б у них в Израиле были доллары, - сказала Кира, - то у нас бы были рубли.
- Мне достаточно, что они счастливы! - сказал Павел.
- Счастье, - вздохнула Кира. - Деньги еще можно переплавить в счастье. Но счастье в деньги?…
Если первую ночь они думали, зачем его вызывают, то вторую - где взять деньги…
Стояли белые ночи в Ленинграде, когда пахнет сиренью и скорым счастьем. Когда сквозь белую дымку видишь мир прекрасным и добрым. И знаешь, что за всем этим что-то стоит, и что речной трамвай плывет в бесконечность. И что нету конца. В летнюю ночь чувствуешь, что нету конца.
- Тебе не кажется, что в молодости белые ночи светлее? - спросил Павел.
- Это все, до чего ты додумался? - спросила Кира. - И потом, я еще молода. И белая ночь светлее, чем прежде. Мы уедем, Павлик.
- В белые ночи ты всегда полна грез, - ответил он…
- У кого можно одолжить?! - спросил Павел. - Друзья наши умерли, другие уехали… Мне бы так не хотелось здесь умирать…
Кира поставила утюг и выдернула шнур из сети.
- Мы уедем, Павлик, - сказала она, - мы уедем, потому что у нас есть Шурик.
Шурик был богатым родственником Киры.
- Я не помню, - всегда говорила она, - то ли племянник, то ли зять…
- Какой зять? У нас разве есть дочь?
- Значит, племянник. Неважно. Важно, что у него миллион.
Все знали, что Шурик - подпольный миллионер. Он что-то делал с женскими кофтами - перекрашивал и пришивал ярлык "Кристиан Диор". Весь Невский ходил в его "Диоре".
- Я этому типу звонить не буду! - предупредил Павел.
- Почему? Что за принцип?! Мы ему пообещаем израильскую шерсть - и он нам одолжит эти гроши. Для него это гроши! Ты знаешь, сколько в Израиле баранов?! Шерсть там ничего не стоит.
- Даже при низкой цене на шерсть я этому жулику звонить не буду! Когда я сидел, он тебе предложил хоть одну копейку?!
- Павлик, опомнись, он тогда сидел сам. Как и ты!
- Прошу нас не сравнивать, - рявкнул Павел, - надо различать - за что! Я сидел за идеалы, а он за кофты!
- Ты еще не заметил, что кофты важнее идеалов? - спросила она. - У кого на Невском твои идеалы, и на всех - его кофты!
- Пусть он сгорит, твой зять, вместе с деньгами! - кричал Павел.