- Сволочи, - говорил он, - вы специально мне проигрываете! Вы хотите, чтобы я был толстым!.. Держите меня, я толстею!..
Я никогда не говорил маме, что за все это время мне ни разу не удалось добраться до пирожков - я не хотел ее расстраивать.
Иногда, когда мы гуляли с ней по Невскому, мимо толстых теток в белых передниках, оравших: "Пирожки, горячие пирожки, румяные пирожки!" - я просил мне купить маму один, но она всегда отвечала:
- Не надо тебе столько сладкого. Ведь ты уже ел в школе. От сладкого толстеют!
После этой фразы я вздрагивал.
- Но если тебе очень хочется, - продолжала мама, - на, держи.
Я не брал денег - я знал, у нас с ними было туго. Тогда у всех с ними было туго.
Чего я только ни придумывал, чтобы избежать встреч с Громилой.
Я пытался пробраться по двору рано утром, до рассвета - Громила с нахальной улыбкой стоял на посту:
- Сыграем в пристеночек?
Мне казалось, что он никогда не покидал двора.
Я решил проникнуть на улицу через чердак, спустившись по водосточной трубе. Громила стоял на крыше:
- Сыграем в пристеночек?
Он никогда не отбирал у меня деньги - он только предлагал сыграть.
Однажды в отчаянии я спрятал деньги в рот.
Громила вырос на моем пути.
- Споем? - предложил он, и первый затянул:
"На позицию девушка провожала бойца…"
- "… Темной ночью простилися…", - нехотя протянул я. Монеты зазвенели по камням…
- Сыграем в пристеночек?
Я хотел сказать маме, что мне больше не нужны деньги, что я разлюбил пирожки, что от них толстеют - но боялся, что она что-то заподозрит.
Как-то она протянула мне рубль двадцать.
- Я получила премию, - сказала мама - купи еще и пирожок с мясом.
Громила, облизываясь, стоял в парадной. Изо рта стекала слюна.
- Знаешь ли ты, Породистый, - спросил он, - что от большого количества мяса образуется язва?… Сыграем в пристеночек?
Так продолжалось пару лет. Пирожки с повидлом снились мне по ночам.
Потом выпустили из тюрьмы папу. Ему запретили жить в Ленинграде - и мы решили переехать в Ригу.
- В Риге можете жить, - сказали ему. - Там все такие, как вы. Антисоветчики!..
В тот день я вышел из дома поздно. Было пасмурно, в подворотне руки в брюки стоял Громила. Он смотрел на меня как-то грустно и даже не дал поджопника.
- Громила, - предложил я, - давай сыграем? В последний раз.
- Как ты можешь мне сегодня такое предлагать?! - возмущенно ответил он. - По случаю отъезда хочу тебя пригласить на матч "Зенит" - "Спартак". Играет Бурчалкин!
- На матч у меня нет денег, - сказал я.
- Контора платит, - ответил Громила.
Мы ехали на стадион в переполненном 34-м трамвае. Я висел на подножке, Громила - на колбасе. "Ах, огурчики мои, помидорчики…", - распевал он. Весь город ехал на стадион. Мы пересекли Васильевский остров, Лесное - и прибыли на Острова. Сто тысяч человек шли на трибуны. Все говорили об одном - играет Бурчалкин.
- Кто это? - спросил я.
- Лева Бурчалкин, - мечтательно протянул Громила, - таких ног нет даже в Рио-де-Жанейро!
Громила был в новых штанах. Пахло сиренью. Огромный стадион колыхался, как гигантская клумба.
Весь матч Громила орал, топал ногами, вскакивал, грозил кулаками, кричал: "Бей! Плюха! Судью на мыло!"
"Зенит" проиграл. Никогда я не видал такой всенародной печали, такого траура. Казалось, снова умер Сталин. Море грусти разливалось с трибун и текло к Островам. Мужики шли убитые, покручивая папироски. У некоторых на глазах блестели слезы. Никто не спешил на трамвай - они отходили пустые, громыхая на поворотах.
Потом все пили пиво, философски беседуя о смысле жизни, поносили начальство, критиковали ноги Бурчалкина. Его голени уже не шли ни в какое сравнение с бразильскими.
Новый, незнакомый мир открылся мне на Островах пятьдесят пятого года.
Больше всех был убит Громила. Он курил чинарик за чинариком - и молчал.
- Ты знаешь, - наконец, сказал он, - я человек страстей. Я, наверное, смог бы прожить без пирожков - но без футбола?! Понимаешь ли ты, что сегодня произошло?
- Бурчалкину отказали его бразильские ноги? - уточнил я.
Он сплюнул:
- Вот смотри, Породистый, - сказал он, - ты любишь книжки, а я - футбол. Скажи, кто твой любимый герой?
- Наташа Ростова, - ответил я.
- Я о ней никогда не слышал, - сказал Громила, - но это неважно. Теперь представь, Породистый, что она умерла. Представил? Так для меня проигрыш "Зенита" - то же самое! Я живу страстями, Породистый!
Громила вдруг резко повернулся и показал какому-то мужику кулак. Тот съежился и отошел в сторону.
- Ты чего? - спросил я.
- Болел за "Спартак", - пояснил он. - Пивка выпьешь?
- Я не пью, - сказал я.
- А ты попробуй, - ответил он, - сегодня такой день, сегодня без пива нельзя. Если б у меня были гроши - я б водки взял.
Мы сели с кружками на траву. Громила аккуратно сдул пену, достал воблу.
- Я переживаю трудный период своей жизни, - сказал он, - "Зенит" проигрывает, ты уматываешь. Мне грустно, Породистый - а когда мне грустно - мне хочется кому-то набить морду.
- Воздержись, - попросил я.
- Только ради тебя, - ответил он и отхлебнул. - Вот ты уедешь - где я буду брать гроши на футбол? А ты, небось, рад, что от меня избавляешься. Зря, дурашка. Скажу тебе честно - всюду играют в "пристеночек". И всюду найдется свой Громила. Это - закон природы. Куда б ты ни уехал. Даже в Австралию.
- А ты там был? - спросил я.
- Не был, но знаю, - ответил он. - Закон природы…
Домой мы тянулись пешком светлым ленинградским вечером далекого молодого июня.
Когда мы уезжали, Громила тащил наши картонные чемоданы. Он забрал их у мамы и у меня.
- Цыц! - сказал он мне. - Мало каши ел.
Мы обходили клумбу и заржавленный грузовичок вдоль стен дома. Из форточки писал дядя Леша. Кто-то выбивал ковер. В подворотне дядя Гена просил на "лекарствие".
- Бог подаст! - бросил Громила.
Подъехало такси. Мы погрузили все наше барахло.
- Варшавский вокзал, - сказал папа.
Громила склонился к открытому окошку.
- Не грустить, - сказал он мне, - не в деньгах счастье!
И протянул всю мелочь, что была в его бескрайних штанах.
Мы отъехали. Громила неподвижно стоял под аркой, широко расставив ноги. Печальный хулиган моего детства…
Я не видел его тридцать семь лет.
Я уже давно жил в Париже, назывался мсье Полякофф, у меня была французская жена, французские дети и огромный живот - на ночь я безжалостно пожирал кучу устриц, ракушек и прочих даров моря.
Я вел дела с Японией.
Однажды я поднимался по Елисейским Полям с японской делегацией.
Был жаркий день в Париже,
Навстречу нам, со стороны Триумфальной арки, спускалась американская семья - громадный потный мужчина в золотых перстнях, обвешанный фотоаппаратурой, его разомлевшая супруга, с борцовских рук которой свисали браслеты, а чуть сзади плелись рыжие веснушчатые внуки. Все четверо жевали "pomme frite", громко говорили по-английски и ржали.
Когда мы поравнялись, я узнал американца и замер. Солнце било в глаза.
- Привет, - сказал я, - как спалось?
Он остановился, не понимая, что я от него хочу.
- Pardon? - произнес он басом.
- Директриса не приснилась? - поинтересовался я.
Он крутил бычьей шеей, как бы спрашивая у семьи, что от него хочет этот субъект. Жена достала мелочь и начала отбирать самые мелкие монеты. Очевидно, для меня.
- What do you wont? - повторил Громила. - Майн нейм из мистер Баранофф.
- А мое мсье Полякофф, - ответил я и дал ему легкий поджопник. - Чтобы быстрее проснулся! - пояснил я.
Японцы заволновались и что-то быстро защебетали на своем. Двое сняли фотоаппараты с плеч и начали меня фотографировать. Супруга американца вместе с рыжими внуками бросилась на меня и стала отталкивать.
В глазах мистера Бараноффа блеснул огонь. Он все вспомнил.
- What does it mean? - орала супруга. - What does it mean?!
- Shut up! - заорал Громила на нее. - Заткнись, когда друзья разговаривают!
Я дал ему второй поджопник:
- Сыграем в "пристеночек"?
Японцы в бешеном темпе устанавливали кинокамеры. Супруга "американца" рвалась в бой. Внуки кусали меня. Громила оттолкнул их.
- У меня ни копья, - соврал он.
- Ни копья?! - я вывернул карманы его брюк. Из них на мостовую посыпались кредитные карточки, ключи, брелоки и несколько монет.
Жена американца завопила на все Елисейские Поля. У нее оказался хорошо поставленный голос. Возможно, она были оперной певицей.
- Help! - орала она. - We’ve being robbed! Что вы стоите?! - кричала она японцам. - Help, грабят!
Те неохотно перестали снимать и начали неуверенно оттаскивать меня от Громилы.
- Вон, китаезы! - крикнул он. - Не вмешиваться, когда джентльмены беседуют!
- Ни копья?! - продолжал орать я. - А это что?! А ну, пошли под арку!
- Подожди, Породистый, - сказал он, - как-то неудобно… При людях, при китаезах… Пойдем лучше в ресторан - я приглашаю тебя с твоими япошками.
- Нет, - ответил я, - сначала сыграем!
Все, ничего не понимая, отправились скопом с нами под арку.
Я скрылся в парадном, тут же вышел из него и подошел к Громиле. Забытые запахи детства окружали меня.
- А теперь выворачивай мои карманы, - потребовал я, - только быстро!
Он нехотя вывернул - франки посыпались на камень.