Суд вынес приговор: 10 лет в исправительной колонии. Это был максимально допустимый срок для несовершеннолетних. Когда приговор зачитали, моя мать пошатнулась и схватилась за сердце. Отец вообще не приехал смотреть на это. Там, на суде, я увидел родителей Александра - пожилых и убитых горем людей. Но я не чувствовал их горя, потому что был мертв внутри. Тогда я ещё не понимал самой главной истины - что убивая Александра, я убиваю и себя, свою душу. Фактически мои родители также потеряли сына, как и Сашины. Теперь внутри меня жила только одна женщина - "Солнышко".
Я ждал суда не для того, чтобы услышать приговор. Мне было очевидно, что он будет суровым. Я ждал суда, чтобы увидеть Ирину. Она была главным свидетелем по этому делу. Не получив от неё ни одного письма, я все равно продолжал думать о ней и предвкушал, как прямо на суде, когда мне зачитают приговор, я выкрикну: "Ира, я тебя люблю", и меня уведут.
Свидетели шли на суд, чтобы давать показания, прокурор - чтобы обвинять, адвокат - чтобы защищать, а я шел на суд, чтобы увидеть мою возлюбленную и сказать ей эти слова. Но мои ожидания были разбиты и тут. Ира не пришла на суд. Женщина, которую я любил больше жизни и ради которой пошел на это зверское преступление, даже не пришла на вынесение приговора. Через каких-то третьих лиц, она передала судье письмо, что не может явиться по какой-то там надуманной причине…
10 лет. После суда, меня отправили в Питерскую колонию общего режима, но надолго я там не задержался. Тюремная система - как Прокрустово ложе. В ней никто не должен выделяться, все должны одинаково думать и одинаково говорить. Меня она невзлюбила с первых дней. Причиной было моё нежелание участвовать в хозяйственных работах.
Хозяйственные работы назывались "картошка" и проводились раз в неделю. Они проходили так: из отряда называли примерно двадцать человек, которых одевали в грязные робы и на сутки отправляли в подсобное помещение столовой - чистить картошку. Людей, как крыс, закрывали в этой заваленной картошкой подсобке, где нужно было провести сутки без личного времени и сна. Внутренний протест вызывало то, что из ста с лишним человек, которые находились в отряде, на картошку отправляли одних и тех же - кто не сумел затесаться в "блатную колоду". Мне было непонятно, почему я должен ходить на "картошку", когда больше половины отряда так называемых "блатных", "приблатненных", их "помощников" и "помощников их помощников" лежат на своих койках и плюют в потолок. Именно поэтому, когда в списке "добровольцев" на "картошку" зачитали мою фамилию, я пошел в отказ.
Чтобы заставить меня пойти на "картошку", сначала меня били братцы-заключенные, выполняющие функцию надзирателей за право получить условно-досрочное освобождение. Потом они отводили меня в дежурную часть и передавали в руки милиционеров, которые продолжали бить, но уже дубинками и кирзовыми сапогами. Пока меня били, за место меня на "картошку" отправляли кого-нибудь другого - более сговорчивого или просто более трусливого. Таким образом, я отстаивал свои убеждения ценой страданий. Под вечер меня, сильно помятого, возвращали в отряд. До следующей картошки можно было дышать свободно. Это продолжалось до тех пор, пока меня не довели до попытки суицида. В знак протеста против "картошки" и побоев, я проткнул себе живот железкой "заточкой", и меня закрыли на 15 суток в штрафной изолятор. Там я ещё немного претерпел, но после этого случая - с "картошкой" от меня отвязались. Правда, на этом козни не прекращались.
Когда я оборонил фразу, что интернет дает возможность выйти за рамки этого мира, меня поставили на особый учет: "Склонный к побегу". Теперь, каждые два часа, я должен был отмечаться на плацу, что я все ещё здесь, всё ещё в этом мире.
Про российские тюрьмы и лагеря снято много фильмов и написано много книг. В той или иной степени они достоверные. Но есть в России такие лагеря, про которые книг не писали и фильмов не снимали. В скором времени за многочисленные "нарушения" меня из Питерской колонии направили именно в такой лагерь.
Онда
"В закрытом обществе, где каждый виновен, преступление заключается в том, что тебя поймали"
(Хантер С.Томпсон)
"Онда" - так называется лагерь в Карелии, но отнюдь не летний. Перед тем, как меня, вместе с другими "счастливцами", привезли на Онду, я слышал много страшных историй про это место. Настолько страшных, что не верил в них. Про этот лагерь рассказывали такие вещи, которых просто по природе не может быть - что людей забивают до полусмерти, растягивают на шпагат, разрывая при этом связки, и заливают концентрированным хлорным раствором, который разъедает кожу и легкие. Смертельные случаи, когда человек выплевывает сожженные хлоркой легкие, или умирает от побоев, оформляют как "смерть от туберкулеза". Говорили, что убить заключенного и списать его со счетов на Онде легче, чем списать порванную простынь. Все, кто слышал такие истории, думали про рассказчика: "Во заливает", никто не верил, что такое может быть на самом деле. По приезде туда выяснилось, что может…
Когда приезжает очередной "этап" (партия заключенных), их первым делом отправляют в "приемную" камеру и дают прочувствовать, что такое хлорка - всех сгоняют к дальней стене камеры, выливают на пол два-три ведра дымящегося от сильной концентрации хлорного раствора и закрывают дверь. Вентиляции никакой. Раствор начинает действовать моментально - сначала начинает щипать глаза, и они начинают слезиться и опухать. Следом за этим пары хлорки проникают в дыхательные пути и в легкие, становится очень тяжело дышать, горло раздирает удушливый кашель. Когда дверь захлопывается, звучит команда: "Дежурный по камере, приступить к уборке. Остальные скучковались к стене". Тот несчастный, кого по приезде назначили дежурным, а им мог оказаться любой, на кого упадет волчий глаз представителя администрации, брал в руки маленькую тряпочку (размером с носовой платок - чтобы уборка не произошла слишком быстро и чтобы дежурный мог оценить иронию) и начинал собирать расплесканный раствор в раковину или в унитаз. Делал он это практически вслепую, потому что близкий контакт с раствором полностью разъедал глаза и они просто физически не могли находиться в открытом состоянии. Если у всех страдали глаза и легкие, то дежурному не везло ещё и рукам - за время уборки хлорка сжигала на них несколько слоев кожи. В этом деле была важна скорость - если не успеешь убрать раствор быстро, во-первых, он осядет глубоко в легких и все в камере измучаются от кашля, а во-вторых, кожу на руках разъест до мяса и последующая уборка будет куда более болезненной. Всевидящее око пристально наблюдало в "глазок", чтобы никто не бросился помогать дежурному и чтобы дежурный (не дай Бог!) не воспользовался чем-либо кроме предоставленной ему для этой уборки тряпочки. В противном случае, дверь открывалась и нарушителя выводили на индивидуальную профилактику, а остальным в камеру доливали ещё пару ведер раствора.
Чтобы выявить, нет ли среди новеньких так называемых "авторитетов", сразу по приезде всем в камере задавался вопрос: "Есть ли такие, кто отказывается дежурить?". При виде стен, в которых всем нутром чувствовалось, что умерло не один и не два человека, и жаждущих крови глаз дюжины палачей в военной форме моментально снимало всякую спесь. Те, кто ещё в дороге был уверен: "Ну я то не сломаюсь", стояли молча и притупив взгляд. Но если кто-нибудь смелый решался бросить вызов судьбе и говорил: "Я не буду дежурить", его выводили из камеры и дверь закрывалась. Из коридора начинали доноситься звуки. Трудно было догадаться, что именно там происходило, но все, кто остался в камере, слышали сначала кряхтение, следом крики, а следом и душераздирающие вопли смельчака. Было очевидно: то, что с ним там делают, - очень больно! Когда крики замолкали, звучал вопрос: "Будешь дежурить?". Если смельчак продолжал упорствовать, его крики и вопли становились ещё более душераздирающими, потом вопрос повторялся. Как правило, желание дежурить появлялось если не с первого, то со второго или третьего раза, и смельчака возвращали в камеру, но уже в качестве дежурного - с повязкой на руке. Были и такие, кто упирался подольше, их сажали в отдельные камеры и "работали" с ними круглосуточно. В конечном счете, человек соглашался надеть эту повязку, потому что рано или поздно понимал, что единственная альтернатива - мучительная смерть.
Атмосфера страха и всеобщего унижения начинала действовать с первых же минут. Когда звучал вопрос: "Есть ли такие, кто отказывается дежурить?" - каждый внутри себя понимал, что правильно было бы выйти из строя и отказаться, и дело даже не в каких-то там "тюремных понятиях", а просто в человеческом достоинстве. Так называемое "дежурство" было крайне унизительным занятием. Но все молчали. Люди, которые ещё вчера смеялись над предстоящими трудностями, будучи уверенными в силе собственного духа, переживали мучительное осознание того, что духу-то на самом деле и нет.
Следующий вопрос был ещё более издевательским: "Есть ли такие, кто хочет подежурить?". Это была не шутка, это была четко отработанная программа по уничтожению в человеке личности. В этот момент все понимали, что дежурного все равно назначат, и каждый ещё больше притуплялся, думая про себя: "Только бы не меня". Никто не хотел, понимая неизбежность ситуации, проявить благородство и взять это бремя на себя. Индивидуальный страх переходил в коллективный.