Эх, Никочка–Вероникочка, будет ли тебе в старости доступно то ощущение несмотря ни на что не проходящей юности и счастья, когда корабль отчаливает от берега, а впереди лежит остров, на котором ты никогда не был. Если б ты видела эту извилистую, как раковина, скалистую бухту, где, кажется, мог бы укрыться флот всего мира!
Нескоро объятья бухты оставили нас, и мы оказались в открытом море. Я вышел из душноватого салона, держась за поручень, высматривал своих любимых дельфинов.
Судно неслось по морю, бодро шлёпало подводными крыльями по его маленьким волнам. Вдруг, представь себе, раздаётся утробный скрежет. И оно останавливается.
Около трёх часов мы болтались посреди моря, пока команда чинила одряхлевший двигатель. Я был рад тому, что не взял тебя с мамой с собой. От мёртвой зыби многих стало тошнить.
…Мы прибыли к пирсу Родоса в двенадцатом часу дня, вместо восьми утра. Из–за громадного количества скопившихся в порту яхт, видны были только вершины гор. Игра солнечных бликов на воде слепила глаза. Получив визу и обменяв в будочке у конца пирса несколько десятков долларов на греческие драхмы, я узнал у нашей чеченки, что сбор для обратного рейса назначен здесь же, на пирсе, через четыре часа, с лёгким сердцем покинул своих спутников, которые залезали в поданный к пирсу экскурсионный автобус.
Мне он был даром не нужен. Я мечтал о тени и о чашке кофе. А ещё очень хотелось поговорить с кем–нибудь по–гречески. Знаю на этом языке не больше сотни слов, да и те начал забывать.
…Два часа ночи. Я иду в темноте по ускользающей из–под ног дорожке мимо кажущихся теперь родными сосен, счастливый оттого, что где–то тут, в одном из однообразных бунгало спишь сейчас ты и мама Марина. Счастливый оттого, что меня ждут.
Всё хорошо, все замечательно, только я никак не могу найти наше бунгало. Уже второй раз дошёл до бассейна, до пляжа, тащусь обратно один в ночи. Приближается какой–то человек. В тусклом свете фонаря узнаю одного из местных полицейских. Он, как и весь персонал любит тебя, при случае всегда нагнётся, погладит.
Опоясанный белеющей в темноте портупеей с пистолетом, о чём–то спрашивает по–турецки. Языком жестов объясняю ситуацию, в которой, кстати, в последние годы оказываюсь уже не раз. Что делать, если, несмотря ни на какие очки, не различаю особенности домов, их номера, номера квартир… А тут ещё ночь.
Он берёт меня за руку, как ребёнка, уверенно подводит к белеющему за стволами сосен бунгало, где, сидя на ступеньках крыльца, дремлет Марина, а на руках у неё, завернутая в простынку, спишь ты.
Это необходимо, чтобы человека кто–то ждал, беспокоился о нём.
Я настолько возбуждён, что, надев купленный на Родосе серебряный браслет на руку Марине и уложив вас в постель, сижу на терраске, записываю для тебя кое–какие подробности, связанные с поездкой. На пластиковом столе передо мной лежит приготовленная Мариной коробочка с таблетками и стакан с водой. А ведь так хорошо было забыться, почувствовать себя молодым, здоровым. Решаюсь лекарство не принимать.
…Пройдя под аркой древней крепости, окружающей старую часть города, я влился в великую международную тусовку бездельников, вроде меня, густо прущую мимо сотен магазинчиков сувенирных, ювелирных, кожгалантерейных и просто продающих всякую дрянь, например, слащавые полупорнографические открытки с пляжными красотками в чёрных очках.
Странным образом не было видно ни одного кафе. Я шёл и шёл, со все большим беспокойством думал о том, что не найду здесь подарков тебе и маме, пока не увидел у дверей одной из лавочек таз, в котором плескалась большая резиновая лягушка. Знаешь, она была, как настоящая. Даже лучше! Плескалась, плавала и время от времени подпрыгивала!
"Ясос! – сказал я по–гречески молодому продавцу, скучающему в дверях. – Сколько стоит?"
Лягушка стоила не то чтобы совсем дёшево, но наверняка и не так дорого, чтобы у меня не осталось денег на подарок маме и на чашку кофе. Я решил купить чудесную лягушку на обратном пути, по возвращении в порт.
Это была моя великая ошибка. Не подумай, что у хозяина лавки была только одна такая лягушка, и её за это время купил кто–то другой. Нет, дело не в этом.
Наконец, я увидел расставленные в тени пальм столики и, уже усаживаясь за один из них, попросил по–гречески подскочившего ко мне официанта: "Паракало, кофе ‘капуччино’". "Охи–охи!" – чуть не в панике замахал он на меня рукой и указал куда–то в сторону.
Я послушно поднялся, хотя нога моя нуждалась в отдыхе. Захромал дальше. Приостановился отдохнуть у магазина в тени полосатого тента и тут разглядел в стеклянной витрине серебряные браслеты с изображениями дельфинчиков. Когда–то, на другом греческом острове мне довелось видеть нечто подобное. Я вошёл в "Silvershop". Кроме продавца, там никого не было. Это оказался пожилой человек, на вид симпатичный. Он читал газету сквозь слезшие на нос очки. Выйдя из–за стойки, он подставил мне стул, на который я блаженно опустился.
"Евхаристо", то есть "спасибо", – сказал я, и вот тут исполнилось моё желание поговорить по–гречески. Продавец был настолько добродушен, что не только простил мне эту мою слабость, но и принёс все имеющиеся браслеты, где так или иначе были изображены дельфины, и я имел возможность, не спеша, выбрать, как мне кажется, самый красивый. Я уплатил за него, не торгуясь. На прощанье продавец чуть ли не по–родственному сообщил мне, что когда–то был моряком, штурманом. Доводилось плавать и в Новороссийск.
Чуть позже, сидя за вожделённой чашкой кофе "капуччино" в тени нависающей надо мной цветущей бугенвилии, я задался запоздалым вопросом, откуда он узнал, что я из России? Я ведь об этом не сказал. Очевидно, на всех нас, россиянах, существует особая печать. Я её не стыжусь.
Толпа иностранцев, дефилирующая мимо меня, тоже несла на себе определённую печать. Конечно, нехорошо всех стричь под одну гребёнку, но я–то знаю, что у большинства за внешней респектабельностью таится плохо скрытый страх за состояние счёта в банке. Я же со временем понял, что мой личный счёт хранится в руках Господа. Он лучше меня знает, когда и сколько мне выдать. Часто платит не деньгами, а такой вот, например, ласково роняющей на мои плечи розовые лепестки бугенвилией.
Злоупотреблять милостью Господней нельзя. "Капуччино" был так вкусен, в тени бугенвилии было так хорошо. Но вот я увидел, как официант проносит в подносе запотелый бокал с апельсиновым соком, смешанным со льдом.
Я заказал такой же. С наслаждением потягивал ледяной натуральный сок из трубочки, разглядывал движущийся мимо калейдоскоп толпы, пока не ощутил на себе вопросительный взгляд официанта. В самом деле, просидел более часа. Я подозвал его, попросил счёт и чуть не ахнул: на сумму, проставленную в счёте, где–нибудь в другом месте можно было бы прилично пообедать!
Расплатившись, пересчитал оставшиеся драхмы и понял, что денег на покупку лягушки не хватит. Не нужно было заказывать сок!
Так я тебя предал. Возможно, ты смеёшься, читая эти строки. Но тогда мне было не до смеха. Оставалась единственная надежда – поторговаться, упросить продавца отдать мне лягушечку за полцены.
Я пустился в обратный путь, уже не обращая внимания на красоты старого города, боясь пропустить лавочку с тазом, где у входа плещется лягушка.
- Минуточку! – послышался оклик на русском языке.
Я обернулся. Приоткрыв дверь стоящей на отшибе стеклянной телефонной будки, меня манила какая–то женщина в белой блузке. Я пригляделся. Это была наша чеченка. Пока я подходил, она вышла навстречу.
- Кто имел вклады в банках, остались без денег, – сказала она, с мучительным беспокойством глядя на меня, будто я мог что–то сделать. – Анас Галимович узнал, что его банк совсем разорился.
- Кто это Анас Галимович?
- Сидел рядом с вами в автобусе. Только что звонила сестре в Москву. Сказала, наши доллары со счетов не выдают. Шахер–махер. Больше мне греческая телефонная карта не нужна. Тут осталось минуты на две.
- Спасибо. У меня плохо со зрением. Боюсь, не смогу набрать цифирь, – зачем я вздумал позвонить к себе домой, сам не знаю.
Она вошла со мной в будку. Набрав продиктованный номер, напомнила, что до отхода "Кометы" в Турцию остается полтора часа. Сказала, что сейчас все вернувшиеся с автобусной экскурсии по острову будут обедать в расположенной поблизости от порта таверне.
Она ещё объясняла, как туда дойти, а я уже слышал длинные гудки и представлял себе пустоту нашей московской квартиры, сиротливо звонящий телефон…
Вдруг кто–то снял трубку, осторожно спросил:
- Алло?
Я сразу догадался, кто это, спросил, глядя вслед удаляющимся юбке–шортам:
- Толичка, приехал цветы поливать?!
- Поливаю! Фаленопсис продолжает цвести, раскрылось ещё три бутона, зацвёл жасмин. Как там Никочка–Вероникочка? Как вам вообще в Турции?
- Между прочим, звоню не из Турции, а из Греции! Скажи скорей, что происходит в Москве?
- Вчера в вашем доме обменный пункт обокрали, ночью вынесли сейф со всей начинкой. Только что был участковый, ходит по квартирам, ищет свидетелей. Сказал, слава Богу, никого не…
Затем, запнувшись, он сообщает действительно ужасную для меня новость.
Разговор прервался.
Я вышел в пекло родосского дня.
Признаюсь, мне в высшей степени наплевать на то, что обокрали обменный пункт, что лопнул банк этого самого Анаса Галимовича. Ничего реального не производят. Ни хлеба, ни детских игрушек. "Шахер–махер". Если бы я признался в этих мыслях кому–нибудь из взрослых, даже Марине, они привели бы сотни аргументов, доказывая мою неправоту. Но я–то нутром чувствую дьявольщину!