Да, Евгений Николаевич, смею полагать от имени возмущенной читательской аудитории. И если уж я добрался до середины или, уж не знаю, до конца Вашего, извините, романа, я имею право знать, что случилось с Вами в Минске, столице Белоруссии. Собственно, меня интересует развязка трагедии, извините, комедии. В общем, развязка.
Ах, Вас интересует развязка, читатель?
Да, и ничего кроме развязки. Извольте приступить к делу, прекратим пререкаться по пустякам. Время – деньги.
Хорошо, читатель самой читающей страны. Извольте. Вы заплатили деньги за эту книжицу и Вы имеете право за потраченные Вами деньги знать все о душе человеческой. Вуаля.
Разве что один момент. Крохотную секундочку. Вы меня перебили, дорогой читатель, это невежливо. Вы спугнули плавное течение моих мыслей под мерный стук колес. Я только начал про врагов… Но я не в претензии. Я стремился, мой читатель, ради пользы дела, ради нашей крепнущей дружбы подвести Вас вот к какой мысли: что говорила мне моя интуиция? Мое предчувствие – оно что, дремало или пребывало начеку?
Что такое интуиция? Объясню.
Однажды я, подверженный порыву чудного легкомыслия, провожал домой мою ненаглядную Люську 8. Была зима. Тихо кружился и, что характерно, беззвучно падал снег. Был одиннадцатый час вечера (Люське нельзя было позже: муж, бесталанный виолончелист, был дома за стенами особняка, и проверять его интуицию нам было не к чему). И вот я, легкомысленный, взял в руки горсть снега и слепил снежок. Зачем я это сделал? Не знаю. Абсолютно не готов к ответу. Слепил я, значит, снежок и запустил сей незамысловатый снаряд в дерево, что находилось на приличном расстоянии от меня. Попал. Что само по себе украшало джигита и вызвало бурю аплодисментов со стороны наряженной в пуховые рукавички поклонницы.
Я молча поклонился и повторил трюк, а именно: неторопливо скатал снежок, попеременно прижимая ком к ладоням и, не целясь, метнул вновь в дерево, которое держал боковым зрением. Я не просто попал, а попал именно в след от первого снежка. След в след. Как в пулю сажают другую пулю. Люська готова была отдаться мне тут же, на снегу, мягко освещенным светом, падавшим из окон ее спальни. Что-то произошло со мной. Я, не обращая внимания на Люську (мы с ней славно порезвились накануне), проделал ту же манипуляцию с третьим снежком, потом с четвертым, пятым, шестым, седьмым…
Я попадал точно в одно и то же место. Я почувствовал себя совершенным орудием природы, неким идеальным манипулятором с удивительными полномочиями. Я очень тонко чувствовал вес снежка, размахивался и посылал снаряд всем телом, задавая этому спрессованному комочку траекторию, которую точнее не просчитали бы и в космических центрах. Результат воспринимал как должное. Беря снег в руки, я уже знал, что попаду. Это было озарение, прорыв ничем не хуже тех, что испытал Пушкин, жонглируя словами. Сознание напрочь оставило меня, то есть оставило меня с ощущением, что оно, сознание, здесь не при чем. Все движения мои были подчинены божественному наитию. Я поражал цель раз за разом, не меняя ритма и сосредоточенности.
Люська смотрела на меня, как на божественный промысел, как рядовой индеец на шамана. Она интуитивно понимала, что стала свидетелем уникального слияния человека с космосом, ибо я был органичен, словно орангутанг.
Когда число попаданий далеко перевалило за десяток (я, как на уроке, четко фиксировал двузначные цифры), у Люськи появилось выражение туземца, узревшего громовержца. Руки интуитивно сложены на груди, глаза и рот честно распахнуты. Я не реагировал на восторги посторонних и был захвачен диалогом с высшими силами. Тончайшее ощущение расстояния, упора ног, каждой жилки тела. Я был частью снега, воздуха, дерева, земли.
Когда снежок в семнадцатый раз поразил заданную цель, я суеверно опустил руки (что-то почувствовал?), черканул ногой полосу на снегу (моя стартовая позиция) и крупно отмерил расстояние шагами до дерева. Ровно семнадцать шагов. Люська, как громом пораженная, ждала объяснений или команды божества.
– Бывает, – снисходительно обронило божество. Оно было немногословно.
Вот что такое интуиция. Интуиция базируется на информации. Иногда из минимума информации – но определяющей, как догадывается интуиция, информации – вы делаете подсознательно верный вывод, и у вас начинает щемить сердце. Иногда информации много, а интуиция молчит. Слишком много вариантов. Кстати, Люськин муж, едва ли не под окнами опочивальни которого было явлено чудотворное знамение, Петр (что по-гречески означает "камень"), из того факта, что жена поздно вернулась домой (работа все-таки оканчивается где-то в 17.00), сделал своеобразный вывод:
– Ты не замерзла, дорогая?
Так трогательно вопрошал ревнивый муж Петр. Интересно, где была его интуиция в этот момент?
Вопрос хороший, но не ко мне. Моя интуиция была при мне.
Итак, я ехал домой – и интуиция моя молчала. Кстати, молчание интуиции тоже можно при желании истолковать как некоторый знак, то есть как предчувствие. Обмануть и запутать себя – проще простого. Было бы желание.
Между прочим, читатель, отгадайте с трех раз, почему я взялся за роман?
Не утруждайте себя, берегите себя, не извольте беспокоиться, я сам отвечу: это было интуитивное решение. Чтобы восстановить гармоническое равновесие с собой и миром, мне надо было приняться за роман, чего раньше я никогда не делал и чего не намерен делать впредь. Хлопотное это дело. Вам ясны мотивы моего решения?
Мне – нет. Пока еще нет.
Итак, я ехал домой. Душа была полна одной щемящей нотой, но она звучит почти ежедневно с тех пор, как вступил я в пору зрелости. Поэтому этот печальный звук нельзя было считать знаком интуиции. А иных знаков не было. Ясно мне было только одно: я был одинок. Стоило за этим знанием тащиться в Крым, за семь верст киселя хлебать? Кроме того, что мне делать с этим моим открытием, о котором я смутно догадывался уже добрый десяток лет?
Разве что спросить у тебя, многомудрый читатель. Но это будет риторический вопрос – прием, которым я откровенно злоупотребляю в тексте моего романа (три последних слова звучат музыкой, придающей странное содержание моей сбившейся жизни). Я не спрошу тебя ни о чем.
Кстати, когда это мы успели перейти на ты? На брудершафт не пили. Пролистанный до середины роман – еще не повод для знакомства. Впрочем, если Вас это не коробит… Не коробит?
Сделайте одолжение.
Любимый город встретил меня облаками и дождем. (Я дождусь удобного случая и сформулирую свое отношение к Минску. Сейчас же, после нагромождения лирических отступлений, это не совсем уместно. Мое чувство прекрасного протестует. Хотя – кто знает! – может быть, я нащупал новые возможности жанра, отчасти уродливые. Но ведь эйфелева уродина и поныне торчит середь готического благолепия, ни богу свечка, ни черту кочерга. Привыкли – и нравится. В Минске, слава богу, нет эйфелевых башен, уже за одно это я люблю свой город… Куда это меня понесло. Нет, роман не создашь на интуиции и потоке сознания. Роман – это учет и контроль. Итак, …)
Я стоял в шортах на остановке 17 троллейбуса, ибо на такси уже не было денег. Все люди в брюках – а я в шортах. Все бледные и злые – а я загорелый и грустный. Мирно еду домой на задней площадке, смотрю в запотевшее стекло – и стекло по законам физики и психологии отражает меня, статного хлопца в соку, чему-то иронически улыбающегося. Наверное, тому, что от себя не убежишь. Даже в хорошо заполненном троллейбусе тет-а-тет с собой, словно Иван Карамазов и черт. Глаз моих не видно, лицо как на негативе. О чем можно вести речь с такой инфернальной образиной? О смысле жизни? Увольте. Ничего удивительного, что мой визави стал раздражать меня. Я провел ладонью по запотевшему стеклу. Капли с внешней стороны заискрились от света, льющегося изнутри салона. Лицо приняло куда более человеческий вид, мне даже показалось, возвратилось к жизни.
Кто едет в одном с вами троллейбусе, граждане? Это ведь враг народа и вредный, асоциальный элемент. Он неисправимый эгоист, чревоугодник и бабник. Он втерся к вам в доверие, эксплуатирует общественный транспорт, пользуется иными общественными благами, как-то: туалетами, душевыми комнатами, центральным отоплением, лампочками Яблочкина – и пальцем не пошевелит в пользу общества. Он отдыхал, пока вы работали в поте лица, поддерживая в восхитительном порядке его город. Он трутень. Ах, ему счастья не хватает и смысл жизни в дефиците. А он их заслужил? Упорным трудом, когда ладони в кровавых мозолях, живот прилип к хребту, во рту пересохло с бодуна, а воспаленные глаза уверенно всматриваются в темное будущее?
Счастье тунеядца, что ему скоро выходить, а не то нарвался бы он, видит Бог, на гнев несколько нетрезвых сограждан, отдохнувших после трудов праведных за бутылочкой, другой, третьей (по бутылке на рыло, само собой), горячительного, хотя и плодово-ягодного, напитка "Крыжачок", изготовленного на общественно-государственном предприятии "Кристалл", которое было нагло приватизировано на днях зарвавшимся олигархом, наверное, братом тунеядца. Бр-ратан, тамбовский волк тебе товарищ.
Хорошо, поговорили. Отвели душу, размягченную "Крыжачком".