Из-за этой самой фразы спустя пять лет цепные псы вице-премьера Упса едва не придушили сына моего, Ивана Евгеньевича, а девушку его, милую Наталью, вице-премьер подсовывал в сауны своим присным, гнилозубым говнюкам. Такова была месть обделенной бабы, ненавидящей людей, способных испытывать оргазм.
Да здравствует любовь. Будь ты проклята, толстомясая сука Люська 13. Опарыш. Дура.
Зависть… Ничтожная эмоция! Хуже ненависти.
Конечно. Согласен. Но мы недооцениваем влияние ничтожеств на историю и культуру. Великие люди – это великие раздражители. Ты виноват уж тем, что хочется мне кушать, помните? Так вот великие виноваты уж тем, что они выделились из толпы ничтожеств.
Отвергнутая женщина – это отложенная дуэль. Как я мог забыть эту первую заповедь свободного мужчины.
Признаюсь, одной из самых убедительных версий гибели Пушкина представляется мне та, согласно которой за Дантесом стояла иная фигура, узкая в плечах и расширенная в области таза. Пасквиль о рогоносцах, который получил Пушкин и который стал поводом к дуэли, был состряпан не князьями и не баронами, а ничтожной бабенкой, имя плюс фамилия которой словно придуманы, дьявольски сконструированы, столько в них слащавой пошлости и безвкусия для русского уха. Идалия Полетика звали сию стерву. Звучит как нечто противоположное простому и естественному – Александр Пушкин. За что же она так нашего гения? Она же дружила с ним долгие годы.
За то, что взял ее за ногу в карете, то есть получил позволение проникнуть в тайное тайных – и не захотел сделать этого. Он отверг красивую, привыкшую крутить мужиками бабенку.
Я ничего не могу доказать, но я знаю, что в жизни бывает именно так. И пишут стихи, и стреляются – из-за женщин. Если бы Пушкин мог избежать дуэли, он не писал бы стихов. Божий избранник отверг не просто очередную женщину, он презрительно оттолкнул от себя шлюху, которой нельзя посвящать стихи. Если бы он даже переспал с ней – было бы еще хуже, а если бы не обратил внимания вовсе – хуже некуда. Она и стихи несовместимы. Или Идалия Полетика – или стихи: вот была дилемма Пушкина, и он сделал свой выбор задолго до встречи с фурией местного значения. Избрав поэзию, он был обречен. Он указал ей, что она из породы женщин, которые не поддаются поэтизации. Как киллеры или подонки. Отвергнуть такую женщину – бросить вызов смерти, ибо ты указываешь ей на ее ничтожность, ты убиваешь ее. Ты виноват уж тем, что не захотел, не написал. Или ты – или она. Это правда, даже если в случае с Пушкиным это было не так. Я верю в это. Великих губят именно и только опарыши. И вот на чем вертится мир.
(Гм, гм, с эрудицией автора, автора заметок, хочу я сказать, можно сильно поспорить. Его познания не отличаются глубиной и основательностью, они хаотичны, в них мало здравого смысла, они сконцентрированы вокруг его личности. Может, это и не познания вовсе, а рожденные им идеи. Хотя библиотеке его я порой завидовал. Однако как человек порядочный должен признать, что его трактовки классических образов, и даже самих писателей и иных деятелей культуры, были настолько оригинальны, что некоторые коллеги умудрялись сделать докторские диссертации на его дилетантских идеях. Да, господа, я знаю таких коллег, с которыми я был излишне доверчив. Боюсь, это будет откровением даже для Евгения Николаевича. Не стану скрывать: парой моих статей, вызвавших бурный общественный резонанс, я обязан Евгению (он-то об этом хорошо осведомлен). Что касается темы моей докторской диссертации "Духовно-эстетическая парадигма "лишнего человека" в русской литературе ХIХ в.", то Евгений Николаевич, будучи в свою очередь человеком, несомненно, порядочным, вряд ли станет утверждать, будто я позаимствовал его концепцию. Да (к чему таить?), мы часами заинтересованно обсуждали эту в высшей степени любопытную тему. И пусть я подаю повод злым языкам, которые страшнее пистолета, заговорить о "плагиате", я-то знаю, как рождались мои идеи. Совесть моя чиста.
Тем не менее отдадим должное: Евгений Николаевич хоть и чудак (он, изволите видеть, ко всему прочему ни в грош не ставит гуманитарные науки), но человек неординарный.
Хорошо: яркий человек.
Ладно: талантливый.
И, что бесспорно, не сумасшедший.
Да, это так. Sic. – Б.В. )
Глава 11
Вспоминается мне погожий летний вечер в горящей вечерними огнями Феодосии. Я долго выбирал место и не придумал ничего лучше, как занять столик, гм, тот самый.
Это место само по себе казалось мне замечательным. Впрочем, разве можно мне верить? Бессознательное никогда не врет, но оно никогда не скажет правды. (Мои афоризмы цитируются уже без ссылки на первоисточник. Браво, коллега. Впрочем, считаю это высшим для себя комплиментом. Слова Некрасова тоже стали народной песней. – Б.В. ) Я не знаю даже, отчего щемило мне сердце: от присутствия юности моей тюльпанной, что сидела напротив меня в облике свежей туристки в клетчатых штанах, или оттого, что я втайне надеялся увидеть Люську 17. Я внимательно осматривал каждого ребенка в возрасте 7-10 лет – и одновременно растворялся в общении с Кристиной. Лгал ли я, предавал ли кого-нибудь? Мне и сейчас кажется, что я был не более грешен, чем каждый из вас. Не будем лукавить: мы с вами эгоисты, читатель, и лучшие люди это те, кто умеют хоть немного любить других.
По-моему, мы даже пили тот же самый сорт коктебельского, который так разобрал Люську, но не уверен.
– Ты знаешь, Кристина, – говорил я, – мне не так было обидно, что мы с тобой не переспали, как то, что ты не увидела мой букет тюльпанов, который я притащил на день рождения. Он был большой и красивый, – скромно заключил я.
Кристина покраснела, как подросток, и замялась. Я не торопил события. Ваше слово, мадам.
– Самое интересное, как выяснилось уже потом, с Хельмутом, я не была девушкой. Я хочу сказать, что женщиной я стала с тобой.
– Как это? – глупо изумился я.
– Не знаю, – засмеялась Кристина, – так получилось.
– Ничего не понимаю…
– Же-еня, хватит об этом, – счастливо хохотала Кристина.
До сих пор я считал своей первой женщиной маму Розку. Иногда мы даже не знаем, с кем теряем невинность…
– Давай выпьем за нас, дураков, – честно сказал я.
– Давай. А знаешь, сколько тюльпанов ты принес мне? – сощурилась Кристина.
– Сколько?
Этому вопросу я был удивлен еще больше, нежели известию об успешной дефлорации, произошедшей тогда, сто лет назад.
– Сорок три. А знаешь, сколько тебе лет?
Догадываюсь. День рождения Кристины был раньше моего на 17 дней. Я был старше ее на год. Ей сорок два. Легко посчитать.
Вот это я называю: все связано со всем. И Гегель здесь не при чем, как не при чем и Христос Иисус из Назарета (тот самый, Га-Ноцри). Просто в мире все связано. Я неосторожно задел за живое Люську 13, дурру, – через пять лет аукнулось. А вот приветы из прошлого 26-летней давности.
– Откуда тебе известно про тюльпаны?
– Иван Дмитриевич сосчитал их. Мы же с ним переписывались до самой его смерти. Он целое письмо описывал твои тюльпаны. Оказывается, такие крупные росли в горах только в одном месте, высоко, на солнечной стороне. Иван Дмитриевич очень хорошо знал горы, он там все облазил. Особенно любил это место. Если б ты знал, как я плакала! – хохотала Кристина. – Меня целый год держали за руку, чтобы я не убежала. Сейчас у меня магазин цветов, и самые лучшие тюльпаны у меня. Лучше голландских. Это все знают. А еще…
А еще Кристина рассказала мне невероятную историю о том, что она побывала в гостях у фрау Геринг. Нет, конечно, почтенная фрау не имела никакого отношения к одному из фюреров. Она имела отношение к нашему Ивану Дмитриевичу. Собственно, была его хозяйкой и возлюбленной в то время, когда капитан советской армии прохлаждался в плену. Вот. Родина-мама встретила патриота чудными морозами Колымы, припомнив ему, кроме измены Родине-маме, текущую в его жилах кровь отца-белогвардейца и начисто забыв о четырех годах войны, трех ранениях и погонах, добытых в боях под Москвой. Вот. Далее этого врага народа сослали в Таджикистан. Как и немцев, крымских татар, корейцев, русских. Бей своих, чтобы чужие боялись. Вот.
На мой вкус и взгляд, доказательств всеобщей связи и единения было, пожалуй, избыточно много. Я даже стал озираться на официанток, боясь "вдруг" признать в одной из них пассию Витьки Кима, из-за любви к которой он сидел сейчас в инвалидной коляске под Тулой, поигрывая гантельками. Как вам такая сюжетная возможность, читатель? Можем обсудить. Нет, это было бы уж слишком даже для романа, даже для коммерческого романа. А ведь у нас с Кристиной мог, как выяснилось, родиться ребенок. Вообразите себе только. Да, по степени невероятности сериалы – всего лишь бледная тень реальных катаклизмов. Жизнь покруче будет. Причудливая вязь и связь судеб так или иначе не оставила меня равнодушным.
И еще я почувствовал, как искалечен историей собственного народа, страны и собственной планеты. Всех нормальных людей, которые, скажем, имели потребность наслаждаться письмами Чаадаева и объявляли его сумасшедшим, давно уже извели под корень на генетическом уровне, остались опарыши или такие мутанты, как я. У меня были личные счеты с историей и опарышами.
– Ведь у фрау Геринг и нашего капитана мог быть ребенок, – по взрослому предположил я. Кристина философски повела плечами.
– А у нас? У нас тоже мог быть ребенок, – быстренько выговорил я, чтобы не дать себе подумать.
– Но я даже не знала, что мы с тобой зашли так далеко. А вообще-то я была больна тобой. Очень долго и очень сильно. Ребенок бы меня не испугал, а обрадовал.
Тихий ангел пролетел.
– Какой ты интересный мужчина, – спокойно констатировала Кристина, глядя в сторону моря. – Кого ты любишь? Как ее зовут?