Радовала глаз радуга заморских изобилий, как то: продольные ломтики плодов киви, крикливо зеленые, с маковыми точечными вкраплениями; ярко оранжевые полусферы апельсинов, промытая гроздь тугого винограда, живописная прелесть неестественно огромных яблока и груши. Пригубив бокал, она закурила и приняла картинную позу, отставив руку с дымящейся сигаретой в длинном мундштуке. Ярко накрашенные губы, продленные смелым изгибом брови. Бог ты мой, не хватало, кажется, только страусиного пера, оттопыренный мизинчик, кажется, был на месте. Думаю, не только Спиноза, но и Рубенс бы отреагировал. В ее вульгарности были стихия и порыв, было что-то естественное. Это не был рутинный выход на работу, она ждала праздника. Нет, не жрица самоотверженного разврата была передо мной, а искательница приключений, рысь и росомаха, la femme fatale.
Оставалось узнать, ждет ли она кого-нибудь или…
Она сразу остановила свой взгляд на мне, не маскируя жадность, и ясно стало, что она не прочь ждать меня. У меня было еще время, чтобы определиться. Дама принялась за свой бокал, а я повторил коньяк. Излишне говорить, что это был не мой тип, однако женщины разные важны, женщины разные нужны, как сказал поэт. В качестве дамы на вечер – это была райская птица. Такие попадаются и с темпераментом. Но что-то я не включался. Я не западал на даму. После первого бокала взгляд ее огромных, но невыразительных глаз стал требовательнее и конкретнее. Надо было как-то реагировать и мне.
– Вы так царственно ужинаете, что невольно хочется вам услужить. Позвольте представиться: Евгений Николаевич, уже ваш покорный слуга. Позвольте наполнить ваш бокал.
Такие ценят то, чего им самим недостает: вежливость и культуру. Они называют это "интеллигентностью", хотя на самом деле требуют пошлости. Поиграем в интеллигентность. Каково же было мое изумление, когда я услышал ее имя, столь же вульгарное, как ее пухлые губы и полные ляжки: "Люсьен", – интимно проинтонировала таинственная незнакомка, меча роковые импульсы коровьими глазами с рысьей подводкой. Такое впечатление, что над ней с колыбели, и даже чуть раньше, уже при выборе родителей, неусыпно работал стилист, визажист и имиджмейкер. Словом, художник, творец. Поразительное соответствие и соразмерность самых мелких штрихов и деталей. Кстати, вот еще одно доказательство в пользу бытия божьего, генерального стилиста всего и вся.
Я даже не сразу сообразил, что это будет Люська 13, если отношения наши продлятся более недели: таковы жесткие правила включения в мой донжуанский список. Выбраковываем безжалостно-с.
Церемониться я намерен был до тех пор, пока не выяснится, кто она такая, имеем ли мы общих знакомых, что мы можем предложить друг другу. Хотя…
Хотя верхним чутьем я уже усек (то знак был свыше?), что Люсьен пройдет у меня в номинации "мисс очень крупное разочарование". Спросите меня: зачем же ты не сбавил обороты, отчего бабочкой пер на эту нелепую свечу и даже где-то елку со свечами? Вот это я и называю судьбой: когда ты все предвидишь, но отчего-то идешь до конца, как бычок на заклание. Все расписано как по нотам, и впоследствии дивишься загипнотизированности и параличу воли: что это было, господа?
Она вполне тянула на скучающую подругу или супругу видного бизнесмена или чиновника. А может того и другого в одном лице. Наставлять же рога быкам никак не входило в мои планы. Зачем? Это не мой способ сражаться со злом. Если хлопоты не сопоставимы с удовольствием – прощай, любовь. Я называю это техникой безопасности. Может, с этой стороны не выгорит.
– Прошу простить мою дерзость, – бросился я сломя голову, – никогда не поверю, что вы не ждете поклонника. Да что там, армии поклонников. Таких, как вы, не отпускают без охраны, и не бросают, боже упаси; такие повелевают и выбирают…
– Похоже, на сегодняшний вечер я свой выбор сделала…
Фраза, разумеется, сопровождалась жарким придыханием. Как тогда, в троллейбусе. Все в мой адрес, в чей же еще. Признаться, ее откровенная интонация обжигала даже больше, чем обнаженная грудь. Породистая крупнокалиберная самка. Просто сидит и истекает. Контрольный вопрос:
– Мадам… (пауза, обозначающая смущение), не хочу вас нечаянно обидеть… Ваш муж, мадам, боюсь, не был бы в восторге от чувств, которые я к вам питаю… (Существенное дополнение: пошлость должна быть многозначительной.)
– Что вы имеете в виду? О каких чувствах вы говорите?
– Люсьен, во мне борются два чувства: мне хочется раздеть вас и одновременно…
– Барсик, как ты скор. Не спеши. Давай выпьем.
Она считает, что я у нее уже за пазухой.
– За тобой разве не приедут?
– Не приедут. (Пауза.) Мы поедем ко мне. (Пауза.) Мужа нет дома. (Пауза.) Ты ведь не сотрудник Академии наук?
– Никак нет.
Похоже, она тоже имеет представление о технике безопасности. Тем лучше.
– Вот и умница. А я – жена президента Академии…
– Как? Госпожа Упс?
– Еще нет. Но с первой женой он развелся, пока я в секретаршах сидела. Скоро мы поженимся. Скоро буду госпожа.
– Предлагаю выпить за союз ума и красоты.
– Негодник, как ты мягко стелешь…
– Люсьен, ты знаешь, у тебя есть места, на которые я стараюсь не смотреть – и смотрю только туда: божественная впадина у основания грудей твоих, лакомые губы…
А что мне оставалось делать?
– Барсик, барсик, не торопи события.
– Это чары твои волнуют меня.
– Не торопись, барсик, а то успеешь…
В общем и целом недооценил я Люсьен. Была она глупой, но далеко не дурой. Отсутствие вкуса и чувства меры уживалось с трезвостью, опытом и расчетом. Первое (да какое там первое: десятое!), что должно было насторожить меня до изумления, – это необычайные и чрезвычайные меры предосторожности. Еще в такси она, сгорая от нетерпения, испачкала мне пол-лица помадой, а потом, массируя мятую ткань сафари, простонала на ухо какую-то дикую инструкцию:
– В комнате у меня могут быть жучки. Ну, электронные жучки. Это не политика, это мой сладкий старается. Боится попасть в рогоносцы. Он мне не верит, подлец. Сейчас мы этих жучков обнаружим – и к ногтю. И лицо свое прикрой, на всякий случай.
Мы бесшумно вошли в подъезд, беззвучно проникли в ее собственную квартиру. И она добрых полчаса с самым серьезным видом копалась в вазонах с цветами, заглядывала за шторы, обследовала стол, кровать. Все это молча, клянусь окатышами собаки Баскервилей. И только после всех этих спецмероприятий она позволила себе позу отдыха, смутно напоминающую какие-то классические полотна, где поза подчеркивает жгучие прелести.
Люсьен хотела поставить дело так, что ее надо было добиться. Она копировала какую-то дешевую примадонну: ее доступность должна была казаться обманчивой правдой, дразнящим наваждением, кошмаром для кавалера, как горы, которые кажутся близкими, а на самом деле до них топать и топать. Я не дал ей ни одного шанса поглумиться надо мной. Медленно, словно тореадор, опустился на колено и грубо сорвал трусы, не притронувшись к платью. Это ей понравилось, это ее глубоко тронуло. Так в платье мы и начали. В постели была она столь же изобретательна, до гениальности, сколь и холодна. Возможно, копировала какое-нибудь порно. Меня лапала ледяная фурия с темпераментом проститутки, то есть с отсутствием всякого темперамента. Благодаря ей, я узнал о себе кое-что новенькое, а именно: предыдущий подобный опыт меня ничему не научил. Демоны страсти отчего-то дремали, с тоской взирая на груду персей с крупными сосками, они, бесы, отказывались реагировать на чудовищно опушенный грот, куда хотелось вплести розовый бант, чтобы завуалировать срам. Обильный и подвижный живот часто сокращался, но демоны стыдливо съеживались. Даже содомские позы травмировали моих демонов, презиравших фламандское изобилие телес. Члены мои цепенели, парадоксальное воздействие ее чар начинало нервировать. Не баба, а муляж и имитация. Берешь ее за живое, а она начинает гуттаперчиво ерзать, изображая реакцию на вставленный стимул.
Собственно, ничего другого я и не ожидал. Щадя себя, не самоедствовал, не выставлял себе сакраментальной претензии: ты же этого хотел. Так получи с прибором, фраер! Между тем время клонилось далеко за полночь. Пора было положить конец нашему затянувшемуся роману, но тут я обнаружил, ко всему прочему, жуткий дефицит присущей мне галантности. Легкость в речах оставила меня, я сделался академически фундаментален, по-крейсерски тяжеловесен и до неуклюжести однозначен.
– Мне пора, Люсенька. Поздновато уже. И вообще…
– Что значит пора, барсик?
То был нежный стон из-под копны отдающих модной медью волос.
– Домой, котик, хочется.
– А что такое "вообще"? Сбежать хочется?
Копна стала поворачиваться в мою сторону.
Я не придумал ничего лучше, как пожать плечами.
– Вот как… Вот мы какие. Сами с усами. Что вы за мужики такие дохленькие?
Передо мной стояла голая аппетитная женщина, которую не хотелось.
– Третьего орла за неделю добыла – и бабу не можете удовлетворить. В чем дело, барсики? Гренадеры херовы. Снежные барсы, блин.
– Может, дело не в мужиках, лютик, а в тебе? Потому, блин, и сбегаем. Прохладная ты, лютик, и… большая. Только тщеславие в тебе и удовлетворяется. До остального не доберешься.
– Как жаль, что вы, наконец, уходите, – промолвила сквозь зубы склонная к дешевым театральным эффектам фемина. – Как приятно, что вы об этом пожалеете…
– Напиши себе над кроватью: "Хочу, но не могу". Пусть весь город знает.
Казалось бы, что я такого сказал? Так себе фраза, на троечку, я могу съязвить куда как ядовитее.