Минуту назад такая простая, общительная. Женя - я это сразу почувствовал - отдалилась от меня, точно одумалась, и замкнулась в свой мир. Шагала рядом молчаливая, строгая и чужая. Я угадывал, что в ней происходила какая-то борьба, она чему-то сопротивлялась. Возможно, мою выходку с поцелуем нашла неуместной и даже нахальной.
"Идиот! - ругал я себя. - Более бездарной шутки нельзя было придумать!"
На Суворовском бульваре Женя чуть было не упала, - споткнулась о камень или о корень. Села на скамейку и сняла босоножку.
- Ну, что это такое! - воскликнула она плачущим голосом. - Стоит только надеть хорошие туфли - непременно каблук отлетит. Как назло!
Я рад был случаю снова завоевать ее доверие.
- Ничего страшного. Сейчас починим. - Я взял у нее туфлю, нашел осколок кирпича и отодвинулся к решетке. Укрепив туфлю на железном столбике, я ударил по каблуку, потом еще раз, посильнее, - и тоненький каблучок переломился пополам.
- Что вы там возитесь? - Женя прихромала ко мне. - Готово?
- Готово, - сказал я упавшим голосом.
- Да. сапожник...
Женя с грустью разглядывала изуродованную босоножку. Сначала она зашагала бодро, легко опираясь на носок. Потом хромота ее стала заметней. Усталая, она просто ковыляла, держась за мое плечо. На Малой Бронной Женя сбросила босоножки и пошла босиком.
- Тут уж недалеко, - сказала она.
Проходя мимо какого-то дома, мы услышали звуки рояля. Они вырывались из раскрытого окна на первом этаже, приглушенные и в то же время явственные, до осязаемости отчетливые. Нежная и медлительная мелодия стремительно переходила в тревожный рокот. "Баркаролла" Чайковского. Музыка не нарушала ночную тишину, а еще больше ее подчеркивала. Мы остановились и заглянули в окно, оно не было занавешено.
В дальнем углу огромной полутемной комнаты за роялем сидел старик с пышными седыми волосами, седой бородкой клинышком и впалыми морщинистыми щеками. Неяркий свет от лампы, стоявшей на черной плоскости рояля, падал на листки нот, на клавиши и на руки старика. Женя вздрогнула, зябко повела плечами и прислонилась к моему боку.
- Он так чисто играет, что каждый звук просто видишь. И если подставить подол, то они насыплются доверху, как хрустальные шарики.
Я оглянулся. Позади нас стоял дежурный милиционер и тоже слушал музыканта. Я подумал, что он сейчас, запретит ему играть. Но милиционер лишь тихонько сказал Жене:
- Вы простудитесь, девушка, босиком-то... - Постояв немного, он неслышно, будто на цыпочках пошел дальше.
Мы ушли уже далеко, а рокот рояля все еще гудел в сумрачном ущелье улицы, вызывая в душе смутную тревогу и торжество. Я взглянул в позеленевшее небо над темными громадами зданий и прочитал, сжимая руку Жени:
Я живу с твоей карточкой, с той, что хохочет,
У которой суставы в запястьях хрустят,
Той, что пальцы ломает и бросить не хочет,
У которой гостят и гостят и грустят.Что от треска колод, от бравады Ракочи,
От стекляшек в гостиной, от стекла и гостей
По пианино в огне пробежится и вскочит -
От розеток, костяшек, и роз, и костей.
- Это Пастернак, - быстро отозвалась она в ответ и пожала мою руку, как бы говоря при этом: как хорошо, что мы понимаем друг друга...
На Пионерских прудах перед новым домом Женя легонько подергала меня за рукав:
- Здесь...
Уличные фонари погасли. Чуткий предрассветный сумрак обнимал город, ворочался в тесных переулках, рождая гулкие шорохи.
- Мама не спит, - прошептала Женя, взглянув на освещенное окошко в третьем этаже. - Ох, достанется мне!.. - Она переступила на месте босыми ступнями. Лицо ее померкло, уголки губ утомленно и грустно поникли. - Ну, я пойду... Ноги озябли... - Она тихонько притронулась пальцами к моей повязке. - До свидания, Нельсон... - Отдалилась на несколько шагов, приостановилась. обернулась. - Что же вы стоите? Уходите. - И опять пошла через улицу. Плавно покачивался колокол ее юбки.
Я не удерживал ее: намеки или откровенные просьбы о новой встрече казались мне мелкими в этот миг. Я молча провожал ее взглядом, все сильнее ощущая в груди, возле сердца, холод и пустоту.
На середине мостовой Женя еще раз задержалась. Склонив голову, произнесла шепотом - я отчетливо услышал каждый звук:
- К 9-95-20. Запомните?..
Еще бы не запомнить! Это не Женя сказала мне - сама Судьба.
Проснувшийся голубь затоптался на карнизе, роняя приглушенный сердитый клекот.
II
ЖЕНЯ: Дубовая массивная дверь открылась с трудом - я очень устала. Эту проклятую дверь в детстве мы отворяли коллективно: навалимся' всей толпой и высыплемся прямо на тротуар.
Я прошмыгнула мимо спящей лифтерши и по лестнице взбежала на свой этаж. Ключ в замке повернула очень осторожно, почти беззвучно - напрактиковалась! - и так же бесшумно протиснулась в узенькую щелочку. Шире открывать не надо: заскрипят петли.
В полутемной передней на полу лежала косая полоска света, падавшая из моей комнаты. Я прислушалась: было тихо, просто мама позабыла погасить лампу. Я уже приподнялась на носки, чтобы пройти к себе, и в эту секунду светлую полосу закрыла черная тень: передо мной стояла мама, неподвижная, как статуя, величественно задрапированная в длинный халат. Как знакома мне эта мраморная недоступность!..
- Что это значит? - спросила мама, зажигая в передней свет.
Застигнутая на месте, я держала в рунах сумочку и босоножки.
- Каблучок сломался, - пожаловалась я.
- Ты шла босиком?- Да.
- Хоть капля соображения осталась в твоей голове?! Пройди в ванную и поставь ноги в горячую воду. Ты, кажется, давно не валялась в постели!..
Я хорошо знала, что противиться ей в такую минуту по меньшей мере опрометчиво, и послушно проследовала в ванную: нужно было, чтобы гнев ее перешел в заботу обо мне. Я присела на скамеечку и опустила ноги в таз с горячей водой.
Мама нависла над моей головой, как само Правосудие.
- Где ты была? - спросила она ледяным тоном.
- Гуляла,
- До четырех часов утра?
- Ну, мама...
- С кем ты была?
Я промолчала.
- Я спрашиваю, с нем ты гуляла и где? Вадим приходил два раза. Он сказал, что ты от него скрылась. С кем ты скрылась?..
- С одним... человеком.
- Что это за человек? Ты его давно знаешь?
- Раньше не знала, а теперь знаю. Сегодня познакомились.
- Докатилась!.. Начала знакомиться на улицах.
Мама, всегда такая выдержанная, вдруг испугалась. У нее даже голос осел: должно быть, чутьем матери уловила в этом знакомстве опасность для меня, а значит, и для себя.
- Не на улицах, а в парке, - поправила я ее.
- Все равно. Вы были до утра в парке?
- Мы ходили по улицам... Ну что ты в самом деле, мама! Я же не маленькая...
Чуть приоткрыв дверь, в ванную просунула голову Нюша, моя нянька, заспанная, ворчливая, с непокрытыми волосами. Заступилась - она всегда за меня заступалась.
- Что ты к ней пристала? Видишь, умаялась девчонка...
Мама резко обернулась к ней;
- Не вмешивайся, когда тебя не просят!
Нюша, конечно, не устрашилась.
- Да уж как же! Тебе только дай волю. А я не дам. Не дам насильничать над девчонкой. Не дам, и все! Она - мое дите.
- Поразительно, - сказала мама удивленно. - В своем доме нельзя слова сказать.
Нюша спросила меня участливо:
- Поесть-то принести?
- Ладно, - сказала мама. Она сорвала с крючка розовое мохнатое полотенце и бросила мне на колени. - Вытирай ноги и - в постель. После поговорим. Во всяком случае, для тебя будет установлен режим... Отныне без разрешения - ни шагу.
Жар от ног разлился по всему телу, в голове зашумело, как от вина, стало весело, и я опять могла кружить по всему городу - усталости как не бывало. Режим!.. Это мне-то режим!.. Милая, смешная мама!.. Я же ни в какие режимы не уложусь... Жаль, что она из-за меня не спала всю ночь. Это Вадим устроил переполох. Если бы не он, все обошлось бы по-хорошему: ушла и ушла. Вадим за меня отвечает... Сейчас, наверное, опять заявится: я заметила, как в сквере за деревьями мелькнула какая-то тень, - конечно, это был он. Караулил.
Едва я подумала об этом, как звякнул звонок над дверью, коротко, робко, будто столкнулись край о край два бокала - так нажимал кнопку только Вадим.
Я впустила его в переднюю, потом провела в свою комнату и чуть не вскрикнула от жалости: лицо его как бы стекло книзу, удлинилось, резко обозначив впадины на висках, тревога загасила голубые глаза - они стали совсем белыми и тусклыми; aккуратная, волосок к волоску, прическа непривычно спутана, рука, державшая пиджак на плече, дрожала, по открытой шее ходил, перекатываясь, жесткий комок, который мешал ему говорить. Вадим, казалось, находился на грани обморока...
Какая я легкомысленная, эгоистичная дрянь. - двум близким мне людям доставила столько беспокойства и боли! Пора подумать о себе серьезно, с замашками "черт побери все!" нужно прощаться.
Вадим смотрел на меня со страхом и осуждением и вызывал во мне невольную злость. Он уже вообразил бог знает что, это ясно... Вот оно: стоило совершить что-то несообразное его понятиям, как тут же появляется взыскательный взгляд судьи.
- У тебя такой вид, будто я должна перед тобой в чем-то покаяться. - Я пододвинула Вадиму стул. - Садись и успокойся. А пиджак повесь, а то он превратится в комок - не разгладишь.
Вадим повесил пиджак на спинку стула, но дрожащие пальцы его по-прежнему искали успокоения, и он запустил их в волосы - непривычный для Вадима жест, - локтями уперся в колени.