- Ну что это такое! Передовая, образованная женщина!.. Произносит речи о коммунистической морали, о социалистических отношениях между людьми. А сама до макушки набита мещанскими понятиями - Петр метался по тесной комнатушке Казалось, он страдал больше, чем я сам, - Я понимаю тебя, Алеша, и глубоко сочувствую: чем выше взлет, тем страшнее падение. Нет ничего больнее потери веры в человека. Обнаружить подлость в подлеце - это закономерно: на то он и подлец. Но подлость, обнаруженная в человеке, которого ты считал высоким и достойным, обезоруживает. Женя представлялась мне умной и незаурядной девушкой. Странно, что она так поступила...
- Ничего странного я в этом не вижу, - заявил Трифон. - Просто она дрянь. А мамашу ее я бы судил общественным судом. Да, да! Вызвал бы ее на наш суд и влепил бы по самой строгой статье. Я бы ей сказал все, что о ней думаю!
Анна одернула его:
- Ну, раскипятился! Остынь! Может, Женя совсем и не виновата. Может, ей пригрозили. У нее ведь жених был до тебя, Алеша. Женя мне сама говорила. Конечно, это предательство, ребята, со стороны Жени. Но я не верю, что она предательница. Вот не верю - и все! Не может она умышленно сделать человеку зло.
- Много ты понимаешь!.. - проворчал Трифон и легонько толкнул ее за ширму. - Надень халат. Совсем стыд потеряла...
- Да, история... - задумчиво произнес Петр. Он поставил ногу на табуретку, облокотился на колено. - Печальная эта история. Вся беда в том, ребята, что родители, как правило, переоценивают своих детей. Они наделяют их талантами, которых нет и в помине. А однажды наделив, трудно уже от этого мифа отказаться - ведь об одаренности сына или дочери извещены знакомые, соседи, сослуживцы. И детям волей-неволей приходится носить башмаки не по ноге. Морщится, хромает, но. сукин сын, носит, даже гордится своей исключительностью. - Петр взглянул на меня. - У твоей Жени хороший голос, кажется?
- Да, - сказал я. - Мать решила во что бы то ни стало устроить ее в консерваторию. Один раз Женя уже пыталась, но не прошла.
- Вот видишь! - Петр оживился. - Этакая происходит метаморфоза, друзья! Отец, скажем, родился от неграмотной женщины, в деревне. Талант, самородок. Советская власть заметила, помогла выбиться в люди. Но жизнь он пропахал на большую глубину, черной работы не избегал. Прошел "огни и воды" - ФЗУ, погрузка вагонов, вечерняя школа, кружка сладкого кипятку с черным хлебом, тяжелый труд. И добился положения согласно своим достоинствам. Но своих детей по этой дороге не поведет, пожалеет. Я, мол, пахал, а они пусть легкий хлеб едят. Тогда и наводняют дом учителями разного рода благородных профессий... Хочешь, Алеша, я поеду к отцу Жени и поговорю с ним по душам? По-мужски, по-советски как коммунист с коммунистом?
- Вот хорошо бы! - Анка выбежала из-за ширмы; она была в халате, голова затянута косынкой. - Петр, миленький, поезжай!
- Лишний раз унижаться, - буркнул Трифон. - Я против. По-моему, надо вызвать Женю и спросить ее начистоту. И сделать это завтра же. Послушаем, что она скажет. Такие дела оставлять без внимания нельзя.
- Так она к тебе и поедет, - возразила Анка. - Очень ты ей нужен.
- Силой привезу, - свирепо проговорил Трифон. - Обещала человеку, зазывала - держи ответ. Да, да. Алеша для нее не собачка, которую можно поманить - прибежит, прогнать - убежит.Он не хуже ее, а лучше. Он строитель, из него выйдет большой мастер. А из нее неизвестно еще что получится.
- Господи, сколько же в жизни неладного, несправедливого!.. - Казалось, Анка сейчас расплачется от отчаяния.
Трифон не унимался. Загребая пятерней рыжие свои космы, он выкрикивал гневные обличительные слова:
- Мы напишем ей длинное письмо. Коллективное. Мы ей скажем, что она своим поведением оскорбила не только Алешу, но и нас всех. Что она поколебала нашу веру в человека, в дружбу, в товарищество. Приходя к нам, она, выходит, надевала на себя фальшивую личину, играла в дружбу. Что так настоящие люди не поступают и что мы все, Алешины друзья, клеймим ее позором! Вот что мы напишем. А копию письма пошлем в комитет комсомола института, пусть разберутся...
Все, что они говорили, пролетало мимо, не затрагивая меня. Я чувствовал утомление, опустошенность. меня клонило ко сну, хотелось скорее лечь.
- Ничего этого делать не надо. - сказал я. - Бесполезно. Откровенно говоря, я не очень-то верил, что из этой затеи может что-нибудь получиться.
Петр приблизился ко мне вплотную.
- В таком случае, Алеша, пускай все случившееся будет горном, в котором закалится твой характер. Одним словом, мужайся, Алексей Токарев! ..
Анка вдруг встрепенулась. Скорее чутьем, чем слухом, она уловила приближающиеся шаги. Подбежав к двери, растворила.
В комнату вошел солдат с чемоданом и сумкой в руках. За ним переступила порог Женя.
- Куда поставить? - спросил солдат, оглядываясь. Только теперь я узнал в нем шофера генерала Каверина.
- Вон туда, в угол. - указала Женя и расстегнула пальто.
Солдат поставил вещи на указанное место, выпрямился и сказал нам:
- Здравствуйте. - Затем озабоченно обернулся к Жене: - Я поеду. До свиданья.
- Спасибо, Володя, - сказала она. провожая его до двери.
Обернувшись, она обвела нас усталым взглядом, улыбнулась тихо и печально, бледная, немного смущенная.
- Что смотрите? Не ждали?..
XII
ЖЕНЯ: Повернувшись к окну, я увидела мелькнувшую в просветах ветвей голову Алеши. Он чуть откинул ее назад, как бегун перед финишной лентой. Я узнала бы эту голову среди тысячной толпы. И поняла все, что произошло, и меня охватил ужас...
- Что с вами? - со сдержанным раздражением спросил Сигизмунд Львович. Я не заметила, как перестала петь. - Женя, вы что, онемели?
- Я не буду петь, - бросила я ему, лихорадочно соображая, что теперь будет и что мне предпринять.
Сигизмунд Львович подпрыгнул на стуле.
- То есть как это не будете?
- Не буду - и все. Не хочу. Отстаньте от меня!
Мне казалось, что именно он, Сигизмунд Львович, виноват во всем, и я не могла скрыть своей неприязни к нему. Я нагрубила ему с каким-то наслаждением за все надругательства над моим голосишком, за лицемерие: ведь он отлично знал, что из меня никогда не выйдет певицы, но упорно твердил о моем даровании - только бы не обидеть маму.
Я бросилась из зала. Но Сигизмунд Львович, проворно опередив меня, преградил дорогу. Усики его встали торчком.
- Может быть, мне вообще больше не приезжать к вам? Вы это хотели сказать?
- Именно это! Не приезжайте. Я буду счастлива. Я не хочу слышать ваш голос, вашу музыку, не могу видеть вашу бабочку, ваши усики, ваши пальцы на клавишах!
Сигизмунд Львович взмахнул руками перед моим лицом.
- Я счастлив, что не буду больше видеть вас! - крикнул он, заливаясь краской. - Не буду слышать ваш голос. Он у меня вот где сидит, в горле! - Учитель схватился за бабочку. - У меня от него мурашки по телу идут. Певица!..
На крик вбежала мама.
- Сигизмунд Львович, что случилось? Успокойтесь. Пожалуйста, успокойтесь. Не сердитесь на нее.
Сигизмунд Львович кинулся в кресло и закачался, сжав голову ладонями.
- Бился, мучился, сил не жалел - и вот награда! Как после этого думать о справедливости? Есть она на свете? Ай-яй-яй!..
Мама взяла меня за плечи.
- Что ты опять натворила?
Я отстранилась от нее.
- Зачем ты сказала неправду? Приходил Алеша, а ты сказала, что это молочница. Как ты смогла так поступить?.. Это подлость! Ты знаешь, зачем он приходил?
Мама немного растерялась от моего натиска.
- Вы оба сошли с ума, - глухо сказала она.
Глаза мои сузились от злости.
- Я поражаюсь, как ты можешь читать студентам лекции о воспитании чувств, о красоте отношений, если сама своими руками разрушаешь все это!
Мама в замешательстве оглянулась на Сигизмунда Львовича.
- Что ты мелешь?
Я наступала:
- Почему ты не пустила его ко мне? Почему не позвала меня?
- Незачем!
- Выкинула за дверь, предварительно прочитав лекцию о благородстве! Доктор филологических наук! "Вам надо устраивать свою жизнь... Женя должна поступить в консерваторию". И так далее... Не пойду я в консерваторию, мне нечего там делать. А свою жизнь мы устроим сами. Я уйду из дома!
Мама приложила ладони к вискам, в изнеможении прикрыла глаза.
- Что же это такое, боже мой!.. Бред какой-то. Она совсем рехнулась. - Приотворила дверь, крикнула: - Гриша! Гриша, иди скорее сюда!
Папа встревоженно заглянул в зал. Мать показала на меня рукой, простонала:
- Послушай, какой бред она несет. Задумала бежать из дома. К тому парню...
- Что? - Папа, недоумевая, посмотрел на меня. - Бежать? Этого еще не хватало!..
Я рванулась к нему.
- Папа, послушай...
Но он отстранил меня.
- Марш наверх. Живо! Нюша, заприте ее и не выпускайте. Пусть опомнится. Ты слышала, что я сказал?..
Я поняла, что сражение проиграно. В серьезные моменты папа всегда вставал на сторону мамы. Я послушалась, но не покорилась. Нюша, добрый конвоир, проводила меня наверх, в мою комнату. В заточение.
- Посиди до вечера, а там спустишься к ужину. Лаской-то скорее возьмешь, чем угрозами. Вон ведь как намаялась, глаза ввалились... Ляг, усни - и все пройдет. Дверь запирать не буду. Эх.
Женя!.. - Она покачала головой. - Вижу, уж не девочка ты...
Я долго кружила по комнате, толкалась из угла в угол, не зная, что предпринять. Я думаю, для человека нет ничего страшнее губительной формулы: "лишение свободы". Даже если это лишение продлится всего один день, один час. А если лишить свободы надолго, всерьез?..