Он шагнул ко мне. От орденских планок, от Золотой Звезды Героя зарябило в глазах.
- Откуда вы? - спросил генерал. - Кто вы такой?
В первый момент я немного оробел: сказалось трехлетнее пребывание в армии. Вытянулся, вскинув подбородок.
- Алексей Токарев, - отчеканил я, потом добавил тихо и с достоинством: - А вообще - человек.
Генерал улыбнулся, приподняв брови.
- Ну, здравствуй, человек! - Он взял меня за плечи, повернул лицом к свету. - Дай хоть взглянуть на тебя. Сердитый!.. На кого сердитый-то? На себя? На нашу мужскую долю, на жизненную неизбежность - жениться? Как зовут-то, говоришь? Алеша! Очень хорошо! Ты ведь пришел не на чашку чая, а взять в жены нашу дочь. Вопрос немаловажный. Как ты считаешь? - Шутливо-снисходительный тон его раздражал: и без того было тошно. - Хотелось бы знать, что представляет собой будущий муж моей Женьки.
- Я каменщик, - сказал я так, как сказал бы: "Строитель межпланетного корабля!" - Работаю в Юго-Западном районе на строительстве жилых домов. В институт не сдал. Буду учиться заочно.
- В армии служил?
- Так точно. Парашютист.
- Вижу по выправке. Значит, каменщик? Это, конечно, не густо... Но нас с тобой это не должно смущать. И генерал был солдатом, профессор - студентом, а начальник строительства - каменщиком. Все это в порядке вещей. Давно знаешь Женю?
- Полтора месяца.
- Считаешь, что срок достаточный для женитьбы?
Я пожал плечами:
- А вы считаете, что для этого нужно не меньше трех лет? Или пяти? Или, может быть, десяти?
- Нет, я так не считаю. - Генерал неожиданно подмигнул мне синим глазом, ободряюще кивнул и понизил голос: - Верю в любовь с первого взгляда. - От этого кивка у меня потеплело на душе. - Все это хорошо, Алеша. Но я посоветовал бы тебе подумать, прежде чем жениться. Не справишься ты с ней, характер у нее...
- У меня тоже характер, - быстро заверил я.
- Ну, гляди... Что же мы тут стоим! Пройдем ко мне, поговорим, обсудим положение дела. - Он подтолкнул меня к лесенке, ведущей наверх.
Серафима Петровна, оправившись от потрясения, встала порывисто. Плечом оттеснила мужа. Она, должно быть, боялась, как бы генерал не увел меня к себе, боялась, что вопрос решится в нашу с Женей пользу.
- Молодому человеку нечего делать у тебя, - приглушенно сказала она.
- В чем дело, Сима? - сказал генерал. - Успокойся. Дай познакомиться с парнем.
- Незачем тебе с ним знакомиться. Ты слишком просто смотришь на все. За судьбу дочери ответ несу я. - Серафима Петровна обернулась ко мне: - Ты понимаешь, какую берешь на себя ответственность? Разве ты подготовлен к семейной жизни? Что ты можешь? Жене пора устраивать свою судьбу. Она должна поступить в консерваторию. Семейная жизнь для нее сейчас - обуза. Ей еще рано. Да и ты не устроен. На что вы будете жить? Сколько ты получаешь? Гроши. А ей даже стипендию не дают.
- Семейное счастье не измеряется количеством денег, - процедил я сквозь зубы.
- Нет, к сожалению, измеряется. Нехватки и нужда глушат любовь, как сорняки.
- Сима!.. - Генерал осуждающе покачал головой. - Ну что ты говоришь? Подумай!..
Она нетерпеливо и сердито сказала:
- Ты лучше уйди. Прошу тебя, Гриша. Оставь нас. Я знаю, что делаю.
И он, нахмурившись, ушел: не хотел при мне затевать с женой спор. Да, возможно, и соглашался с ней.
- Не обижайся на меня. - Серафима Петровна приложила ладони к вискам. - Я мать. Я старше вас, и я лучше знаю, что нужно тебе и ей...
Я почувствовал, что стою на краю пропасти и Серафима Петровна с беспощадной настойчивостью сталкивает меня туда. Еще одно движение, и я полечу вниз головой, разобьюсь насмерть. Я шагнул к двери, откуда слышался Женин голос.
- Я хочу ее видеть. Пропустите меня,
Серафима Петровна загородила дорогу.
- Нельзя! - Глаза у нее дико расширились. - Я прошу вас не появляться здесь. А дочери запрещу встречаться с вами! Уходите!
- Вы - изверг, - сказал я тихо и медленно. - Я ненавижу вас.
Ощупью отыскав дверь, я вышел. Молоденький солдат-шофер посторонился, пропуская меня.
Впереди, шаркая мужскими ботинками по дорожке, трусила Нюша.
- Ох, женщина! Ну, женщина!.. - приговаривала она, то ли осуждая, то ли восторгаясь. - Как сказала, так и будет. Железная! Ты уж не горюй! Мало ли на свете девчонок. Жених у нее есть, у Женечки, вот в чем дело-то, Алеша...
Я не мог выносить ее сочувствия.
- Не нуждаюсь я в ваших советах! - резко бросил я, растворяя калитку, и побежал прочь.
За поселком, в конце изгородей, ноги мои точно надломились. Меня качнуло с дороги в лес и швырнуло в траву. Силы иссякли, сердце остановилось, дыхание оборвалось...
Из-за облака, протянувшегося вдоль горизонта зеленоватой льдистой кромкой, вывалилось солнце. В лес хлынули бурные багровые потоки. Они подхватили и понесли меня по течению - во мглу, в забытье. Я плыл, кажется, бесконечно долго, пока сумерки и тишина не загасили огненные потоки. Тогда я пришел в себя. Сильно болел локоть от удара о пень... Вспомнились слова Нюши: "гордый"... Какая злая ирония!.. Какой я гордый - я уничтоженный. И на свете никому нет дела до моего горя. Пока на земле жив человек с живым сердцем, горе неотступно будет следовать за ним, подстерегать и хватать на каждом шагу, чтобы свалить, уничтожить...
Я только сейчас в полную меру осознал, какой я был глупец. Возвышенный, романтичный глупец! Во что-то искренне поверил, на что-то понадеялся, рисовал в воображении почти идиллические картины совместной жизни с любимым человеком. О каком-то достоинстве думал, о независимости. Смешной донкихот! На свете есть большая, преданная и бескорыстная любовь и есть пошлая мещанская выгода. Они идут рядом, уживаются вместе, как две стороны одной монеты. Можно возмущаться, неистовствовать, но этим ровным счетом ничего не изменишь: благополучие будет цепляться за свои права и привилегии с отвагой, достойной лучшего применения...
С темнотой к лесу подполз туман. Мокрые и тягучие пряди его, шурша в кустарниках, оплетали стволы, поднимались все выше, выше. Звезды, сверкавшие сквозь ветви, померкли. Волосы мои набухли влагой и отяжелели. Холодные капли на губах отдавали горьким дымком. Сырая белесая мгла давила, стесняя дыхание. Я поднялся и побрел по траве, выбираясь на шоссе. Два километра до автобусной остановки я шел томительно долго. Расплывшиеся в тумане огни встречных автомобилей возникали внезапно и проносились светящимися взрывными облачками.
Порог своей комнаты я перешагнул с трудом. Во всем теле была такая слабость, точно я перенес тяжелую болезнь и впервые встал на ноги. Мучила жажда. Ребята не спали, хотя был поздний час, - ждали меня. Завесив лампу, Петр склонился над чертежом. Трифон лежал на койке, просунув ступни длинных ног меж прутьев спинки, - не умещался на кровати. За ширмой, как всегда неслышно, притаилась Анка.
По тому, как я прошел к тумбочке, схватил графин и стал пить, ребята поняли, что меня постигла неудача. Петр следил за мной молча и угрюмо. Трифон отшвырнул учебник и сел на постели.
- Ну что? - спросил он. - А где Женя? Как тебя принял генерал?
- Генерал-то ничего. Но дело в том, Трифон, что главный генерал там другой, без звания - мамаша. Выставили меня, ребята.. - Я прислонился к стене спиной и затылком.
- Я так и знал! - воскликнул Трифон. - Я был уверен, что ты там не подойдешь. Не той кондиции. На черта тебе нужно было ехать, унижаться!
Из-за ширмы выпорхнула Анка в длинной, до пят, рубахе. Голова ее с бигуди на волосах была повязана косынкой.
- А Женя? Что она сказала, Алеша?
- Женя пела про деву, которая разбила об утес урну с водой, - сказал я с горькой усмешкой. - Меня даже не допустили к ней.
- Значит, сговорились, - определил Трифон мрачно.
Анка прижала ладошки к розовым щекам, зажмурилась.
- Ой, как нехорошо! Как стыдно!.. Никогда не подумала бы, что она так сделает.
- И на черта было связываться с ней! Я ее с первого взгляда разгадал, что это за птица. Поиграла с тобой - и упорхнула. Стилягу ей подавай! - Трифон расходился все больше. - Подумаешь, принцесса! Дрянь такая!.. Она еще попадется мне, я с ней расквитаюсь за все. Танцевать не пошла тогда, за презирала... (Он отлично запомнил вечер в парке.) Хорошо, что так случилось сейчас, а не позже, не в день свадьбы. Такого добра везде много, с избытком! Найдешь...
- Да замолчи ты! - крикнул я ему. - Что ты смыслишь!
- Сядь, Трифон, - сказал Петр. Он скатал лист с чертежами в трубку и положил его на шкаф, чертежную доску поставил за кровать. - Расскажи, Алеша, подробно, как все было. Ты с отцом ее виделся?
- Да. Он мне понравился. У меня даже создалось впечатление, что он меня подбадривал; держись, мол, солдат... Все дело в матери. Ее дочь - и вдруг жена каменщика. Это неслыханно!.. Я сразу увидел пропасть, которую ни мне, ни Жене не перепрыгнуть...
Трифон воскликнул еще более сердито:
- А кричим: равенство, общность взглядов, устремлений. Ерунда все это. Люди расселились по этажам. Ты живешь в бараке, там и живи, там ищи себе подружку. А на десятый этаж не лезь, у нас тут своих женихов в избытке...
Петр Гордиенко с каким-то отчаянием произнес: