- Меня всегда обижало, даже оскорбляло это ее деление людей на какие-то категории. Я встала, обиженная за Алешу. - Ты всегда вот так. Какое это имеет значение!
- Ну, хорошо, хорошо, постараюсь принять так, как тебе хочется... А ты иди оденься, сейчас приедет Сигизмунд Львович. Он жалуется: ты занимаешься с большой неохотой. Мне это не нравится, учти...
- Учту, мама, - послушно сказала я.
- Только можно тебя спросить?
Она кивнула.
- Я часто спрашиваю себя: почему у нас так мало хороших, больших музыкантов, певцов, художников, артистов.
Мама надела очки и пристально взглянула мне в глаза.
- Так почему?
- Наверно, потому, что все места в учебных заведениях, в театрах, в консерваториях должны принадлежать людям одаренным. На самом же деле они, эти места, занимаются людьми посредственными, даже совсем неспособными. Тут и знакомства сказываются, и передача профессии по наследству, хотя - и это чаще всего - наследники не имеют тех талантов, которые были у родителей, и, значит, занимают чужие места. Можно учиться музыке или рисованию, но это совсем не обязательно, чтобы из этого делать профессию, зарабатывать деньги...
- Это что же, такие веяния идут от нового твоего знакомства?
Я пожала плечами:
- Почему от знакомства? Разве я не могу думать сама?
Мама побарабанила пальцами по столику, точно придумывала, что мне ответить.
- Ладно, - сказала она. - Мы с тобой поговорим об этом после. - Мама придвинула к себе книгу. - Ты лучше подумай, не отвлекают ли тебя поклонники от дела. Иди.
- Тоже мне дело: надрывать голос, которого нет, - невнятно проворчала я, уходя, но мама не расслышала.
- Что ты там ворчишь, как древняя старуха? - Она всегда издевалась надо мной, когда я произносила что-нибудь невнятно. - Ступай приведи себя в порядок.
Я усмехнулась про себя: "Эх, мама, не папе нужно быть генералом, а тебе!.."
Сигизмунд Львович опоздал. Он позвонил так пронзительно и нетерпеливо, точно за ним гнались и в дом вбежал с разлету. Дребезжащий, пронзительный голос его разнесся по всем углам:
- Извините, Серафима Петровна, но задержался не по своей воле. С нашим транспортом редко кому удается приехать вовремя. Здравствуйте!
Я слышала, как мама приказала Нюше;
- Позови Женю. Вы извините, Сигизмунд Львович, что мы не смогли прислать машину - муж уехал по делам.
Нюша поднялась ко мне наверх, обошла вокруг меня, расправляя складки на платье.
- Учитель прибежал. Ты не перечь ему, а то мать недовольная чем-то, выговаривать станет, если что не так...
- Няня, сядь, - попросила я ее с решимостью, - я хочу тебя спросить.
Нюша села в кресло, испуганно замигала своими маленькими глазками.
- Я стала тебя бояться. Женя. Ты меняешься на глазах, и я не могу угадать, что ты сделаешь через минуту. О чем ты меня хочешь спросить?
- Я хочу сказать папе, что мне не нужны уроки пения, что это пустая трата денег и времени, моего и учителя. Хотя ему все равно, он за это получает деньги.
Нюша замахала на меня рукой, заговорила всполошенно:
- Что ты, Женечка! И не думай. Ничего, кроме ссоры, из этого не выйдет, это я доподлинно знаю. Если Серафима так постановила, то так и будет, и никакой маршал приказ ее не отменит. В доме старше ее человека нет. Она глава и командир, и все ей подчиняются. Так уж заведено. Ты же это знаешь, Женя. И не начинай. Ты лучше постарайся петь как следует, не серди ее.
- Ладно, пойду петь, - сказала я, - хоть мне и тошно петь. Понимаешь, тошно, няня!..
Сигизмунд Львович забавлял меня своей чрезмерной старательностью. Похоже, он и в самом деле намеревался сделать из меня певицу. Наивный младенец! Это был щупленький, страшно нервный и вспыльчивый человек с небольшими усиками, похожий на Чарли Чаплина. Кроме музыки, Сигизмунд Львович, по-моему, ничего в жизни не знал и знать не желал. Подбежав к инструменту, он крутил винтовой стул, сперва вверх, потом вниз, садился, вскакивал и опять крутил. Нотные листы раскрывал, как волшебную книгу, а клавиши поглаживал, как пальцы любимой женщины. Повернув ко мне лицо, он шевелил усиками.
- Ну-с, девочка, приготовимся...
И начинались мои мучения!
Сегодня Сигизмунд Львович меня особенно раздражал: придирался, заставляя повторять одно и то же по нескольку раз, непоседливо крутился на стуле, кивал головой и тут же страдальчески морщился, как от зубной боли.
- Может быть, отложим сегодня? - Я заискивающе улыбнулась учителю.
Сигизмунд Львович вскочил, вспылив, глаза его округлились и как будто порозовели.
- Опять? Нет, сударыня, я не намерен совершать такие путешествия, чтобы услышать ваше очаровательное "отложим"! Извольте заниматься. - Он покосился на маму и недовольно пошевелил усиками.
Мама оторвалась от бумаг, взглянула на меня поверх очков и уронила сдержанным голосом:
- Евгения...
Я прекрасно знала, что может последовать за этим медленно произнесенным словом, и поспешно обратилась к учителю:
- Ну, пожалуйста, Сигизмунд Львович...
Урну с водой уронив, об утес ее дева разбила...
И эта злосчастная урна, и мой голос, оплакивающий ее, надоели мне до чертиков!
Сигизмунд Львович резко оторвал пальцы от клавишей и опять вскочил.
- Что с вами? Вы совершенно не слышите, что поете! - Он в изнеможении сел и, ослабив узел галстука, расстегнул ворот рубашки.
Я виновато улыбнулась:
- Простите...
Мама строго, все так же пристально наблюдала за мной поверх очков, пыталась догадаться, что со мной происходит. Сигизмунд Львович повернулся к инструменту и попросил:
- Пожалуйста, Женя, повнимательнее...
В это время в зал вошел папа. На свете, наверное, нет человека более красивого, чем мой папа, добрый, застенчивый мой генерал с синими глазами и седой головой. Громадный, он очень осторожно, на цыпочках, чтобы не производить шума, направился к маме. Сигизмунд Львович, заметив его, встал и поклонился.
Воспользовавшись паузой, я подбежала к папе, закинула руки ему за шею и шепнула, поцеловав в щеку:
- Папа, ты меня любишь?
Он по-солдатски вытянулся, руки по швам, и отчеканил - он не был лишен юмора:
- Так точно, люблю! Зачем вам мое признание?
- Просто захотелось заручиться твоим расположением.
Мы рассмеялись. Мама с осуждением покачала головой:
- Как дети!..
Папа понял, что помешал занятиям, кивнул учителю:
- Извините, Сигизмунд Львович. Ухожу...
Мама вышла из зала следом за папой. Я вернулась к учителю и посмотрела на часы, стоявшие на камине. "Урну с водой уронив", - запела я. Вдруг голос мой дрогнул и оборвался - в прихожей зазвонили. Мама вернулась за бумагами.
- Кто пришел? - спросила я.
Мама равнодушно ответила:
- Молочница.
И ушла.
XI
АЛЕША: После того как я позвонил, пришлось подождать. С крылечка сошла женщина и, шаркая по цементной дорожке огромными, не по ноге, ботинками, затрусила к калитке. Была она простоволосая, лицо в лукавых морщинках, взгляд острый, плутовской. "Должно быть, Нюша", - подумал я. Мне о ней часто рассказывала Женя.
Нюша отворила калитку настолько, чтобы я мог пролезть в нее боком, затем быстро захлопнула и повернула ключ. Заметив у меня цветы, она хмыкнула.
- Ну и букет у тебя, парень, - курам на смех! Кинь его, я нарву своих...
По обе стороны дорожки росли гладиолусы, флоксы, пышные, свежие и до рези в глазах яркие. А дальше, на площадке перед самыми окнами дома, цвели розы...
- Не надо, - сказал я Нюше.
Она опять хмыкнула.
- Скажите пожалуйста, какой гордый! Иди, иди. Сейчас с тебя гордость-то сшибут... - И юркнула в дверь впереди меня.
В передней меня встретила мать Жени - Серафима Петровна, крупная женщина в темном костюме. Некоторое время мы смотрели друг на друга - я стесненно, с неловкостью, она проницательно и оценивающе. До сих пор мне не встречались лица такой силы и выразительности: огромные глаза, короткий, чуть широковатый, но ладный и энергичный нос и негритянского склада губы точных, красивых очертаний.
- Здравствуйте! - Она протянула мне руку и назвала свои имя и отчество. Я назвал себя. - Моя дочь ждет вас. Но она сейчас занята. Посидите немного здесь или в саду. Она скоро к вам выйдет.
От этой любезности, почти театральной, повеяло отчуждением. Не Женя, а именно, "моя дочь"... Я почувствовал, как спины моей коснулись колкие морозные иголочки, - это не к добру, так бывало со мной всякий раз, когда нужно было решиться на рискованный поступок или вызывающий ответ.
- Мы, ваша дочь Женя и я, решили пожениться, - сказал я раздельно. - Я пришел сообщить вам об этом.
Наступила пауза. Сквозь застекленные двери из глубины дома пробивался сюда слабый Женин голосок: "Урну с водой уронив, об утес ее дева разбила..."
- Пожениться?.. - прошептала Серафима Петровна и в смятении оглянулась на дверь. - Вы?.. Да вы с ума сошли вместе с Женей!.. - Бледность омыла ее лоб, затем залила все лицо, выбелив даже губы.
Я поразился: до чего же она испугалась!
Серафима Петровна тяжело опустилась на стул и взмахнула рукой. Нюша, должно быть понимавшая все ее жесты, сунулась в боковой коридорчик.
В переднюю поспешно вошел генерал-лейтенант, недоуменно взглянул на жену.
- Что случилось?
- Это ужасно! - сказала Серафима Петровна и опять взмахнула рукой. - Они хотят пожениться. Это ужасно!..
Генерал посмотрел на меня с суровым любопытством.
- Пожениться? Что за чертовщина!..