- Нет, Алеша, в том значении, о котором ты говоришь, не было. - Он опять затянулся дымом сигареты, подумал и сознался с легкой печалью. - Просто не выпадал на мою долю такой критический момент. А знаешь, хотелось бы. Времени, видно, маловато отпущено на это в моем распорядке: работа, учеба, всяческие общественные нагрузки, книги... Впрочем, лгу: настоящее приходит независимо от распорядка. Но - не пришло...
Из кухни Трифон вернулся уже другим, громким, бесшабашным - ярость его как бы осела на дно. С размахом поставил на стол чайник. За ним вбежала в комнату Анка.
- Ты уже переехал? - спросила она меня. - Как хорошо! У вас будет дружная комната. - Она захлопотала у стола. - Я простила ему двойку, Петр. Он ее исправит. Правда, Триша?
- Что за вопрос! - Трифон старался ей угодить. - Вот память отточу, тогда не только Пушкина: Пушкина легко заучить - стихи! Я выучу наизусть, ну скажем, Фридриха Энгельса. Например, "Происхождение семьи, частной собственности и государства".
- Что касается происхождения семьи, то ты, пожалуй, выучишь, - заметил Петр с насмешкой. - Познаешь на практике. За остальные проблемы не ручаюсь.
- Ему Алеша поможет, - сказала Анка. - Ведь поможешь, Алеша? По литературе главным образом. Онегин, Печорин, Митрофанушка...
- Помогу, - сказал я.
Мы сели к столу. Анка разлила чай. Трифон подмигнул мне.
- Здорово ты врезал мне тогда. - Он потрогал левую щеку. - Неделю есть не мог этой стороной - зубы ломило.
- Я тоже с фонарем ходил...
- А где та девчонка, из-за которой мы столкнулись?
- Не знаю. - сказал я.
- Фонарь-то носил в память о ней? - Трифон захохотал- Хороша память!.. Сама увильнула. а памятка осталась - носи да помни!.. Помнишь?
- Помню. - сознался я.
Петр с улыбкой кивнул на Трифона и Анку.
- Жениться собрались...
Про Анку, это необычайно живое, жизнерадостное существо с ямочкой на подбородке, с руками маленькими и аккуратными - ноготки на пальцах розовые, чистые, - никак не подумаешь, что она подсобный рабочий на стройке.
- Я бы подождала еще, а он, - Анка повела носом на Трифона, - не может. Пристал и пристал - проходу нет! - Она звонко и в то же время стыдливо засмеялась.
Трифон налился густой, свекольного цвета, краской - смутился. Верзила с дикими желтыми глазами смутился! Даже сказать ничего не мог. Только по-мальчишечьи шмыгнул носом.
- Когда свадьба? - спросил Петр.
- В ту субботу, - ответил Трифон глухо.
- Хорошо, - согласился Петр. - Устроим свадьбу.
- Алеша, тебе налить еще стаканчик? - Анка разливала чай. - Как только поженимся, из каменщиков уйду. Что за интерес: дома вместе, на работе вместе, дома обед подавай, на работе - кирпичи или раствор подавай... В штукатуры перейду или в крановщицы.
- Согласен, - сказал Петр.
Трифон тряхнул медными кольцами волос:
- А я не согласен!
Анка изумилась:
- Почему, Триша?
- Не хочу - и все. Оторвешься от нас, останешься без присмотра, и начнут около тебя увиваться всякие... Я тебя знаю...
- Какой ты глупый, Трифон!.. - Анка рассмеялась, взъерошила ему волосы. - Хотела бы я посмотреть, как они будут увиваться, если я на такую высоту заберусь - на кран! Подумай...
- Будешь состоять при мне, - буркнул Трифон.
- Конечно же, при тебе, при ком же еще... - Анка сразу как-то притихла, зябко повела плачами. - А на кране, должно быть, весело работать. Я это по Кате Пахомовой замечаю. Сидишь себе одна, выше всех, подаешь, кому что надо. За смену соскучишься, наверно, без людей - ужас! На землю спустишься - все такими милыми покажутся... Ну, разреши, Трифон.
Будорагин склонил голову над стаканом, шумно отхлебнул чай, промолчал.
Петр Гордиенко сказал задумчиво;
- Жениться, ребята, легко. Сохранить верность и уважение друг к другу трудно. Вот в чем беда! Верность, независимость и достоинство - вот основа семейной жизни. И вообще жизни!.. Построить жилой квартал легче, нежели воспитать в человеке достоинство...
Наблюдая за Трифоном, я опять вспомнил брата Семена, в котором хамство, как злокачественная опухоль, укоренилось прочно, раскинуло метастазы, убило все человеческое... С болью вспомнились слезы и унижения Лизы. И сейчас мне захотелось предостеречь от этих слез и унижений Анну, - я почему-то был уверен, что ей предстояло нелегкое будущее: и Трифон и Семен - ягода с одного поля.
- Слушай, Анка! - Голос мой сорвался от волнения. - Если он оскорбит твое достоинство, унизит честь - бей его наотмашь нещадно, не раздумывая, бей чем попадет - кастрюлей, половой тряпкой, утюгом, поленом, всем, что пригодно для нанесения удара! И ты сохранишь в себе человека, Анка. И его остановишь на пути к скотству. Культура начинается с уважения и, если хотите, с поклонения женщине.
Анка недоуменно замигала, даже подалась к Трифону, словно ему грозила oпacность.
- Что это ты, Алеша? Зачем ты так?..
Трифон вскочил, руки вскинулись к голове,рыжие пряди потекли между пальцев.
- Черт вас знает, болтаете всякую ерунду, словно Анну не знаете! Она только с виду несерьезная - смешки да ужимки. На самом деле она вся в крючках и иголках - не подступишься! Вобьет в голову все, чему вы ее учите, - житья не будет... - Он подступил ко мне вплотную. Желтые глаза его свирепо метались. - Что тебе надо? - крикнул он хрипло. - Что ты суешься везде со своими проповедями? Тебя просят? Женись и жене своей читай лекции, как применять полено в семейной жизни! Мы в наставлениях не нуждаемся. Понял? И вообще - убирайся отсюда к чертовой матери! Не хочу я жить с тобой в одной комнате. Ненавижу!.. Да, да. Всех умников ненавижу!!! И работать с тобой не хочу, не буду! Еще учить его!..
- Трифон, не забывайся, - сказал Петр Гордиенко таким спокойным тоном, словно между нами ровным счетом ничего не происходило, - должно быть, привык к подобным вспышкам.
Трифона оттеснила от меня Анка.
- Еще одно слово - и я уйду, - сказала она звонко и раздельно: она отталкивала Трифона к стене, упираясь руками в его выпуклую грудь. - Уйду и никогда не вернусь.
- Оставайся, Анка, - сказал я. - Уйду я.
- Алеша! - крикнула Анка. - Разве ты его не знаешь! Трифон, извинись сейчас же. Скажи, что ты дурак.
Трифон, склонив голову, потоптался на месте.
- Я не дурак, - проворчал он мрачно. - Это они считают, что я дурак...
- Извинись, прошу тебя...
Трифона выручил прокатившийся по коридору глухой шум, топот ног, срывающийся крик тети Даши.
Мы выбежали из комнаты и протолкались в дальний конец коридора. Там, окруженная толпой парней, стояла комендантша. Ее лицо устрашало своей свирепостью. Мужской мертвой хваткой она держала за грудки парня с окровавленным носом.
- Ты куда полез? Налил глаза и не разбираешь, где что? Вот и получил. И поделом тебе!
Парень кривил губы, плакал по-пьяному глупо и безобразно, неразборчиво мямлил, грозя кому-то.
- Поделом! Я ему покажу!.. Я ему...
Тетя Даша теснила его в сторону комнаты, где он жил. Парень куражливо упирался, повторяя угрозы.
- Не трепыхайся, - пригрозила тетя Даша. - Дам разик - и ноги отнимутся! Стоишь, так ляжешь. - И скомандовала ребятам: - Уложите его на койку. Трепыхаться начнет - свяжите.
И несколько сильных рук стремительно сдавили парню локти. Он, как бы сразу протрезвев, сдался:
- Не надо, тетя Даша. Сам пойду. Лягу, честное слово, лягу...
Пьяного втолкнули в комнату, швырнули на кровать.
- Проспись, - сказала тетя Даша и, удаляясь, ударила ладонью о ладонь, как бы стряхивая с них пыль.
В красном уголке общежития буквой "П" были составлены столы, принесенные сюда изо всех комнат.
Свадьбу Анки и Трифона справляли в складчину. Они сидели в центре, растерянные, как бы застигнутые врасплох. Рядом с Трифоном сидела тетя Даша, рядом с Анной - Петр Гордиенко.
Анна все-таки заставила Трифона извиниться передо мной. Большой, взлохмаченный, виновато выпятив губы, он пробурчал невнятно и смущенно;
- Ну что я тебе сказал такого обидного? Подумаешь, недотрога! Не сердись. Ну, ударь, если хочешь! Только пойдем. Без тебя Анка не сядет за стол, честно говорю. - Он втолкнул меня в красный уголок и усадил рядом с Петром.
Между мной и Петром втиснулся Валентин Дронов из треста, вертлявый и чрезмерно оживленный. Бодренькая улыбочка не сходила с его губ. Кончик тонкого носа разделен чуть заметной полоской.
Два года назад он прибыл из деревни, где состоял в колхозе счетоводом, и поступил в бригаду Гордиенко. Но мастерством кладки кирпича он так и не овладел. Умел играть на баяне, петь песенки, веселить ребят и выступать на собраниях с громкими речами. Эти качества он использовал на все , триста процентов. Его назначили в общежитие "культурником". Затем перевели в трест, а там, по нерадивости и в спешке, избрали секретарем комитета комсомола. Ребята знали его, по выражению Трифона, как облупленного, относились к нему несерьезно, с молчаливой издевкой: "А ну, отчубучь что-либо веселенькое..." Но он никогда этого не замечал. А не замечать, как относятся к тебе окружающие, - признак ограниченности.
Глухой гул наполнял помещение. Ребята и приглашенные из соседнего общежития девушки смиренно поглядывали на бутылки, на скромные блюда - терпеливо ждали.
Тетя Даша вздохнула с грустью:
- И я когда-то сидела невестой на этом месте. Давно...
Дронов подмигнул Гордиенко:
- Приступим? - И подал команду; - Наливайте!
И сразу над столом замелькали руки. В прозрачной влаге, льющейся из бутылок, запрыгали огненные зайчики.
Я попросил Петра:
- Скажи что-нибудь.