Не отвечая, Плескач вышел на средину комнаты, прошел к стенке, занятой широким шкафом, где за стеклом белели кувшины, чайники, блюда, чашки и затейливые фарфоровые фигурки. Он раскрыл шкаф и, взобравшись на табурет, достал с верхней полки чашку.
С этой чашкой, которую он понес осторожно и торжественно, как драгоценность, как редкую и радостную находку, он подошел к замолчавшим сослуживцам и сказал:
- Вот поглядите…
Он повернул чашку и показал им на донышко, на котором синей краской отпечатано было клеймо фабрики:
- Поглядите: тут что стоит? Тут как обозначено? Обозначено здесь: "Фабрика П. И. Вавилова и К°"! Понятно теперь?
- Понимаете? - спохватились сослуживцы. - В самом деле, интересное обстоятельство!
- Так это что же выходит? Родственник бывшего хозяина теперь в качестве консультанта от Весенха?
- Да еще с широкими полномочиями…
- Ай, какой случай!
- Да верно ли это, что родственник? Откуда это известно?..
На Плескача накинулись, его обступили; закидали вопросами. Чашка пошла по рукам. Клеймо разглядывали и так и этак. А Плескач, скромно поджав губы, торжествующе помалкивал и только слабо и бледно улыбался углами запекшихся синеватых губ.
Приезжий с вечера не пожелал никуда выходить из комнаты в посетительской и, выпив три стакана чаю, которые подавала ему черноглазая веселая женщина, вытащил из чемодана объемистую пачку бумаг и стал пересматривать их. Он шуршал бумагами до поздней ночи, потом прошел к жестяному умывальнику в коридоре и всласть пополоскался, нашлепывая себя ладонями по голой, раскрасневшейся от холодной воды груди.
Умывшись, он осведомился у черноглазой прислужницы, когда на фабрике дают первый утренний гудок, и, уйдя в комнату, скоро погасил огонь и уснул.
Наутро он оказался на ногах раньше женщины, и когда она, сонная, с запухшими глазами, гремела самоваром, он уже успел пробежаться по пустынному поселку, растянувшемуся по берегу спокойной и ясной под утренним солнцем реки. Он успел сходить к фабричному пруду и постоять на мосту у плотины, послушать шум воды и грохот деревянных мельниц и поставов, размалывавших породу.
С прогулки он вернулся свежий, но чем-то взволнованный. Не умея или не желая скрывать своего волнения, он подошел к женщине, остановился возле нее и задумчиво сказал:
- Мало изменилась Вавиловка!
- Нонче ей название уже не Вавиловка! - поблескивая глазами, поправила его женщина. - "Красный Октябрь"…
- Да, да! - спохватился приезжий. - Переименовали… Слыхал.
И он сразу как-то потускнел и ушел в свою комнату.
В восемь часов он спустился по улице, перешел ее и поднялся по широкой скрипучей лестнице к двери фабричной конторы. В руках у него был пухлый желтый с ремнями портфель. Лицо его было непроницаемо, шаги крепки и уверенны.
В узеньком коридоре конторы он оглядел закрытые двери, приостановился и коротко спросил широкобородого сторожа, крошившего на измызганной столешнице маленького столика табак-самосадку:
- Директор?
- Сюды! - ткнул старик черным кулаком в первую дверь и, взглянув на пришедшего, вдруг раскрыл рот и замигал глазами.
- Батюшки! - выдохнул он из себя радостное изумление. - Валентин Петрович!
Пришедший, уже взявшись за ручку двери, оглянулся на этот возглас.
- Узнал? - улыбнулся он и протянул руку. - Ну, здравствуй, Власыч. Здравствуй!
- Здравствуйте, батюшка! С приездом!.. Болтали тут, а я было не поверил… Здравствуйте, Валентин Петрович!
- Здорово, здорово! - еще шире улыбнулся пришедший. - Жив ты, значит, Власыч! Это хорошо.
Старик растроганно поглядел на посетителя и замолчал. Тот потряс его черную шершавую руку и повернулся к двери директорского кабинета. Властно стукнув в нее двумя пальцами и услыхав глухое: "Ладно. Входите!" - он распахнул дверь и вошел к директору.
Широкоплечий человек, коротко остриженная голова которого, облитая утренним ярким светом, была низко опущена над какими-то чертежами, разостланными по большому письменному столу, оперся большими волосатыми руками о край стола и медленно вырос перед посетителем - крепкий, неуклюжий, точно вырубленный из цельного дерева.
- Отдохнули с дороги?
Маленькие серые глаза на скуластом веснушчатом лице сверкнули неуловимой насмешкой. Рука протянулась вперед, точно готовясь что-то крепко схватить:
- Здравствуйте, товарищ Вавилов!
- Здравствуйте, товарищ директор.
Вавилов сел на стул против директора и осторожно положил свой портфель на край застланного чертежами стола.
- Я назначил на десять часов совещание. Будете знакомиться с материалами? - медленно спросил директор, скользя взглядом по белым холеным рукам Вавилова, по его щегольскому портфелю.
Вавилов сморщил нос и покачал головой:
- Напрасно… Я наметил на сегодня пройти по цехам, а потом уж, после обеденного перерыва, можно было бы послушать ваших техников… Ну что ж, если назначено - соберемся… А сейчас на фабрику… Вы свободны?
- Я лучше с вами Лексей Михайлыча отправлю, - улыбнулся директор, - Карпова, инженера. Он в технических директорах тут ходит. Пущай объяснит…
- Мне все равно! - пожал плечами Вавилов и встал.
Директор тоже поднялся с кресла. Лицо у него вдруг стало каменным, жестоким. Глаза налились холодным блеском. Волосатые руки, выдавая большую физическую мощь, упруго легли на стол.
- Ошибка… - холодно и неприязненно сказал он, упираясь взглядом в Вавилова. - Ошибка, говорю, выходит в этом самом, что вас сюда командировали. По совести, прямо говорю: большущая может из этого выйти неувязка.
Вавилов сжал кожаную ручку портфеля и потрогал воротник тонкой, ловко сшитой толстовки.
- Я с вами, товарищ, совершенно согласен, - с деланным спокойствием проговорил он. - Я понимаю некоторую двусмысленность своего положения. Говорил об этом в Москве, но там решили, что нужен человек, знающий местные условия… Потребовали, чтоб сюда поехал я.
Они вышли в коридор, куда по звонку директора уже пришел Алексей Михайлович.
Директор познакомил его с Вавиловым и вернулся в свой кабинет.
Вавилов и Карпов бегло, мельком оглядели друг друга и мгновение простояли молча, в странной нерешительности. Карпов смущенно усмехнулся и сказал:
- Мне, пожалуй, и провожать вас по фабрике не нужно. Вы ее знаете вдоль и поперек.
- Не скажите, - запротестовал Вавилов. - Меня не было здесь семь лет. За это время могли фабрику заново перестроить… Да вы вот и собрались заняться этим делом.
- Обветшала она здорово, - оживился Карпов. - Старье! Инвентарь изношен, корпуса низкие, темные, того и гляди развалятся.
- Работали же в этих корпусах и фабрикат выпускали замечательный, - сухо и настороженно заметил Вавилов. - Фабрика еще много лет в таком виде может проработать…
- Поглядите, - пожал плечами Карпов и пропустил приезжего вперед себя в дверь.
Они оба вышли на широкое крыльцо.
Жаркий день купал пыльную улицу в зное. Пруд сверкал матовым серебром. От плотины текли неумолчные плески. Со стороны фабрики неслись сложные шумы. Пыхтели паровики, грохотали мельницы, стучали тяжелые песты и медведки.
По мосту возле плотины гулко катились таратайки, наполненные глиной и песком. Фабричные трубы яростно выкидывали черные клубы дыма. Над горнами реяли высокие прямые дымные столбы. Задымленные, с облупившимися стенами, с плоскими грязными крышами и небольшими мутными окнами корпуса пугали своей заброшенностью и казались необитаемыми.
Улицы, пролегавшие меж корпусов, были заставлены ящиками, завалены горами битых черепков, штабелями бракованного товара. Заржавленные, изогнутые, вросшие в землю рельсы, по которым уже давно не ходили вагонетки, местами выгнулись горбом вверх и казались иссохшими жилами и нервами умирающего животного. Запинаясь за них, натыкаясь на зря разбросанные ящики, пробегали в разные стороны рабочие. Одни из них несли из цеха в цех на головах, на длинных досках сырые, необожженные чашки, чайники, тарелки, электрические изоляторы. Другие катили в тачках сырую массу. В стороне стучали топоры и визжала пила.
Вавилов прошел, не останавливаясь, по мосту, мельком взглянув на фабрику. Технический директор, всюду поспевавший за ним следом, на ходу сказал:
- Нынче ставим здесь турбину.
Но Вавилов не заинтересовался, не приостановился и пошел дальше. Он оглядел с моста деревянные, обсыпанные белой пылью здания сырьевого цеха и повернул в одно из них.
В полутемном, пронизанном вздрагивающей и зыблющейся каменистой пылью здании, в грохоте и скрежете бегунов и колес, приводимых в движение водою, несколько полуобнаженных рабочих ходили с лопатами вокруг несложных машин и подгребали породу.
Вавилов подошел прямо к бегунам и захватил щепоть перемолотой породы. Ближайший рабочий на мгновенье приостановился, внимательно поглядел на него и пошел дальше.
Карпов тоже захватил щепоть породы и потер ее в пальцах.
Безмолвно вышли они отсюда и пошли дальше.
Они обошли так всю фабрику. Из цеха в цех шли они, и везде Вавилов, ограничиваясь только короткими, самыми необходимыми вопросами, всматривался и вникал в производство. И лицо его было напряжено и хмуро.
Когда они вошли в горновой цех к гигантским печам, где только что кончился очередной обжиг и где выбирали готовую, еще горячую посуду, старый горновщик, хлопнув вязаными варежками, громко воскликнул:
- Эвона что! Валентин Петрович!.. Видал ты!..
Рабочие молча обступили старика, Вавилова и технического директора. Тишина, настороженная и выжидающая, легла у горна.