Проездом из Москвы во Владивосток известная певица Элеонора Сажней выступает сегодня в помещении Благородного собрания. В концертной программе: песенки Вертинского, Якова Фельдмана, г-на Стивинского и Н. М. Бравина. Мелодекламация и разнообразный дивертисмент. Начало ровно в 9 часов вечера. СПЕШИТЕ!
Сергей посмотрел на часы. Была половина седьмого.
- Закатимся, Никодим? - спросил он расстригу.
- Сходим, - согласился тот.
Концерт московской певицы начался с большим опозданием. Сергей с Никодимом вошли в клуб в компании новых знакомых по ярмарке: Дорофея Павловича Толстопятова - богатого заимщика и Бекмурзы Яманбаева - известного скотопромышленника из Бускуля. Заняв места в первом ряду, Никодим исчез с Бекмурзой и вернулся в зал только после второго звонка. По их лицам было заметно, что друзья успели "приложиться" в буфете.
- Мало-мало сегодня гулям, киятра смотрим потом, - Бекмурза сощурил раскосые, заплывшие жиром глаза и произнес: - Потом водка пьем, депка зовем, шибко гулям.
Сергей внимательно посмотрел на раскрасневшегося от вина расстригу и внятно сказал:
- Чтобы этой дури не было. Понял? - Тот обиженно кивнул головой.
Полупьяный Бекмурза повернулся к Дорофею:
- Мах-хомет-то водку не велит пить. Мы мало-мало хитрим. Когда махомет спит, мы пьем маленько.
- Я те попью, - погрозил ему пальцем Толстопятов. - Што, денег завелось у тебя много, что ли?
- Акча бар! - хлопнул себя по карману Бекмурза и уставился глазами на медленно поднимавшийся занавес. Вскоре на сцену вихляющей походкой вышел человек с помятой физиономией и начал:
- Милсдари и милсдарыни! Первым номером нашей программы будет выступление Элеоноры Сажней. Певица исполнит романс Вертинского. У пианино госпожа Заржицкая.
Похлопав в костлявые ладони, он скосил глаза на кулисы. Вся в черном, в сопровождении пианистки вышла на сцену певица. Сергей узнал в ней ту даму, которая просила его позвать хозяина гостиницы.
…Ваши пальцы пахнут, ладаном… -
прозвучал ее мягкий голос.
…На ресницах спит печаль…
- Буль-буль, соловей-та пташка, - заерзал на стуле Бекмурза, - латна поет.
Полный грусти, голос Элеоноры продолжал:
…Ничего теперь не надо нам,
Ничего теперь не жаль…
Зажав бороду в кулак, Никодим не спускал глаз с певицы. Казалось, у него в душе воскресло что-то далекое, давно забытое. Подавшись вперед, Елеонский уцепился руками за барьер.
…В церкви дьякон седенький…
Да ведь эту песенку когда-то любила его жена. Расстрига почувствовал, как тяжелый ком подкатывает к горлу, и, рванув ворот рубахи, он откинулся на спинку стула.
- Завела панихиду, - воловьи глаза Толстопятова уставились на певицу.
- Что? - очнулся Никодим.
- Завела говорю, панихиду, - мотнул тот головой на сцену.
Сергею песенка не понравилась.
- Чепуха какая-то, - пробормотал он и, отвернувшись, стал рассматривать публику.
Раздались жидкие хлопки. Когда в зале все стихло, нежный голос Сажней продолжал:
…Ямщик, не гони лошадей,
Мне некуда больше спешить,
Мне некого больше любить…
Сергею показалось, что Элеонора посмотрела на него.
…Мне некого больше любить… -
повторила она, обращаясь к молодому Фирсову, и тот невольно отвел глаза от певицы. Через пять минут конферансье объявил о выходе трагика.
На сцену, одетый в мантию, с бумажной короной на голове, вышел артист. Бледное, с нездоровым румянцем лицо, воспаленный блеск глаз, сухой кашель, который был слышен еще до выхода, выдавали его тяжелую болезнь - чахотку.
Трагик подошел к рампе, не спуская глаз с Яманбаева, сказал властно:
…Садитесь! Я вам рад.
Откиньте всякий страх
И можете держать себя
Свободно…
Ничего не понимавший Бекмурза захлопал глазами и, взглянув на дремавшего Дорофея, успокоился.
…Я день и ночь пишу законы
Для счастья подданных…
Голова артиста спустилась на грудь, и он глухо сказал:
…И очень устаю…
Как вам понравилась моя столица?
Вы из далеких стран?..
Глаза трагика остановились на Бекмурзе.
- Моя бускульский, - поднимаясь со стула, ответил тот громко. В публике зашикали.
Никодим дернул полупьяного друга за бешмет:
- Тише ты, чорт!
- Сам шорт! Человек-то спрашивает, откуда? Ну, моя сказал. Вот, - сунул он расстриге паспорт.
- Гы-гы-гы, ха-ха-ха, - понеслось с галерки.
- Безобразие! Вывести! - Некто в казачьей форме офицера поднялся с сиденья и, подойдя к Бекмурзе, злобно прошипел:
- Выйди, свинья!
- Не тронь! - побледневший Сергей встал между Бекмурзой и офицером. Начинался скандал. С галерки раздался топот и свист. Подобрав свою мантию, трагик ушел за кулисы. Занавес опустился.
Офицер размахнулся и хотел ударить Фирсова. Но тут случилось неожиданное. Никодим со страшной силой рванул казака за китель, и тот шлепнулся в проходе Пользуясь суматохой, Дорофей Толстопятов скрылся в толпе. Через полчаса порядок был водворен, и стражники увели Сергея с Никодимом в полицейский участок.
Глава 10
Расстрига проснулся рано. Усевшись на низенькие, покатые нары, стал оглядывать при свете ночника камеру.
- А обитель-то не тово, дрянная.
Взгляд Никодима скользнул по сырым стенам, где ползали мокрицы, и остановился на окне. Через решетку в сером сумраке рассвета виднелся пустырь, за ним пологий берег реки Уй. Дальше шла степь, на которой изредка маячили юрты приехавших на ярмарку казахов.
- Из-за чортова мухамета сиди теперь, - пробурчал он сердито и, перешагнув через спавшего Сергея, подошел к окну. - Попробовать разве? - Упершись ногой в стену, Никодим потянул к себе железные прутья. - Крепко сидят, не скоро выворотишь, - и, заметив в правом косяке окна слегка выдававшийся толстый кузнечный гвоздь, к которому была прикреплена основа решетки, расстрига уцепился за железные прутья и рванул ее.
В тот же миг он кубарем скатился с нар.
- Не могут решетки сделать, черти, как следует, - поднявшись на ноги, он потер ушибленное колено.
Проснувшись от шума, Сергей приподнял голову.
- Что случилось?
- Ничего, вылазить пора, - ответил спокойно Никодим и показал взглядом на пустой пролет окна.
В полдень, проходя по ярмарочным рядам, они неожиданно встретили Бекмурзу.
- Начальник, который хотел мало-мало кулаком мне давать, к нему на квартир ходил, сто рубля платил, потом оба каталашка вам ездил - нет, номер ездил - нет, куда девался, не знам, - сказал он весело своим друзьям.
- Из-за тебя, байбак, пришлось ночь провести чорт знает где, - сказал сердито Никодим.
- Пушта ругашься, тапирь пойдем моя юрта бесбармак ашать. Латна?
Никодим посмотрел на Сергея.
- Некогда. Надо скота еще голов двести купить, - ответил тот. - Ярмарка на исходе.
- Вот смешной-та. - Бекмурза дружески похлопал по плечу молодого Фирсова. - Тапирь ты мой тамыр - друк. Твоя тоже знаком, - повернулся он к Никодиму. - Тапирь скажи: "Бекмурза, надо двести голов" - Бекмурза даст. "Триста" - дает. "Надо тыщща" - тыщща дает. Шибко хороший знаком. Все даем, деньги мало-мало ждем.
Сергей с Никодимом переглянулись и направились к стоянке Яманбаева.
Бекмурза приехал на ярмарку не один. С ним были жены: старая, желтая, точно лимон, Зайнагарат и красавица Райса. Вокруг белой кошемной юрты хозяина, которая стояла на пригорке недалеко от реки, полукругом были расположены жилища его людей - сакманщиков и чабанов. Жили они в маленьких юртах по нескольку человек в каждой. От постоянного дыма слезились глаза, болезни изнуряли тело. Бекмурза своих батраков не баловал.
Входя в юрту, он что-то сказал сидевшей у огня Зайнагарат, и та вмиг исчезла. Сергей с любопытством рассматривал жилье своего нового друга. Возле стен горкой стояли окованные жестью сундуки, поверх которых были сложены ковры и пуховые подушки. Бекмурза хлопнул в ладоши.
Вошла закутанная в белый платок Райса и, украдкой взглянув на гостей, поставила турсук с кумысом перед хозяином.
- Большой калым платил, - показывая рукой на молодую жену, заговорил Бекмурза. - Пятьдесят баран, десять конь, три кобыл, коров-та забыл, шибко большой калым давал.
- А не ругаются они между собой? - спросил с любопытством Никодим.
- Пошто ругаться. Моя мало-мало плеткой учим, - показал он на висевшую у входа плеть. - Калым платил, тапирь хозяин. Хотим - ока дарим, хотим - речка бросаем.
Райса молча развернула перед гостями коврик и поставила деревянные чашки.
Бекмурза несколько раз встряхнул турсук и, приложив к нему ухо, произнес: - Добрый кумыз.
- Маленько пьем, потом бесбармак ашаем, - подавая чашки с кумысом, заговорил Бекмурза.
Поборов брезгливость, Сергей выпил. Через час полупьяный хозяин, обнимая Никодима, пел:
…У Бекмурзы есть хороший друк
Сережка, живет он в каменной юрте…
- Шибко добро поем, - уставился он осоловелыми глазами на Фирсова.
- Хорошо, - махнул тот рукой и откинулся на подушки.
- Марамыш-то шибко хорош. Пять кабак есть, моя там был, - подмигнул он Сергею.