10
Одуванчик охотно ввязался в эту историю:
- Я с тобой, Степка. Без меня ты ничего не сделаешь, потому что ничего не знаешь. Кстати, от трамвайной ветки недалеко до "Красного судостроителя", а мне нужно повидаться с Мишуком Тихомировым. Поехали!
По дороге Одуванчик с обстоятельностью старожила рассказал Степану о соединительной ветке. Некогда существовало сквозное движение по обоим участкам городской железной дороги. Можно было без пересадки по одному билету проехать от самого дальнего домишки Слободки до центра города и до базара. В годы разрухи, когда трамвай вообще не ходил, ветка, соединяющая слободскую и городскую линии, пришла в негодность, ее не отремонтировали, и обе линии остались разобщенными. Совершенно понятно, почему горкомхоз не спешит отремонтировать ветку: он не хочет снижать доходность трамвая за счет беспересадочных билетов. Жители Слободки дважды переплачивают на каждой поездке, жалуются, но все остается по-прежнему.
- В последний раз я проезжал по ветке еще на заре туманной юности, - сказал Одуванчик. - Интересно, что с нею стало…
Они вышли из вагона и отправились пешком вдоль ветки, проложенной по берегу бухты. Жалкая, унылая и угнетающая картина! Путь зарос подлинно тропическим бурьяном, с которым не смогли справиться даже всеядные козы местного населения, шпалы - гниль, труха. Один кусок рельса исчез…
- Вот мельница, она уж развалилась, - деловито сказал Одуванчик. - Сегодня очень жарко. Давай хлебнем воды. Вон за тем домиком есть приличная киоска.
- Подождет твой киоск женского рода.
- Нехай так…
Друзья присели на лавочке у ворот домика, на берегу бухты.
- Похоже, что Пеклевин прав, как ты думаешь? - сказал Степан.
- Дело неясное… Но неужели трудно поставить рельс? Пара пустяков.
- Предположим, но выдержат ли шпалы?
- Что мы знаем?.. - пробормотал поэт, вглядываясь в вагон, мирно кативший по слободской линии. - Постой, постой! Кажется, вагон ведет Харченко, он же Шило, Око и Усатый. Определенно он! - Одуванчик вскочил, размахивая тюбетейкой: - Товарищ Харченко, дай стоп!
Харченко? Герой Труда Харченко? Степан раз-другой мельком видел его в редакции, читал заметки о работе городского транспорта, подписанные Усатым, и о городских непорядках за подписью "Око" и "Шило". Но чем он может помочь сейчас?
Тем временем Харченко остановил вагон на перегоне, спрыгнул на землю и присоединился к репортерам, держа съемный медный рычаг контролера в руке. Это был пожилой мужчина с лицом солдата времен Севастопольской обороны - скуластый, сероглазый и красноусый.
Выслушав Одуванчика, он сказал немногочисленным пассажирам:
- Вагон пока дальше не идет… Надо побачить ту паршивую ветку своими глазами.
Слобожане, ехавшие в город, посыпались из вагона; они тоже решили посмотреть "ту паршивую ветку". У южан ради компании всегда найдется свободная минутка.
Вагоновожатый зашагал сквозь заросли бурьяна, Пиная рельсы.
- Разве это рельсы? - спрашивал он Одуванчика после каждого пинка. - Это же чистая ржа, чтобы ты знал!
- Ты смотри лучше, смотри лучше! - кричал Одуванчик и тоже рьяно пинал рельсы. - Смотри лучше, а не лишь бы абы…
- Что за вопрос! - шумели пассажиры, уже разобравшиеся в деде и остро заинтересованные в положительном исходе консилиума. - Это только сверху ржа, а в середке железо дай тебе бог.
- Будь они прокляты в горкомхозе! - отдуваясь, сказал Харченко и вытер лоб пестрым платком. - Чтобы по таким рельсам не провести три вагончика для Слободки! Удивляюсь на тот шум. Тоже мне Перекоп!
- Ты проведешь? Да или нет? - цепко спросил Одуванчик.
Вагоновожатый уклончиво ухмыльнулся: мол, ищи дураков рисковать.
- Кто же проведет? - обиделись пассажиры. - Герой Труда, товарищ Харченко не проведет? Кто же тогда проведет? Ваша бабушка, извиняемся за нахальство?
Сердце вагоновожатого не устояло перед нажимом лестного общественного мнения.
- Берусь! - с величественным жестом заявил он. - Проведу назло Пеклевину. Только рельсу поставить нужно, шпалы пересмотреть. То дело не мое, а путейцев. Чуешь, Колька? После смены зайду до редакции. Будь здоров, не кашляй!
Трамвай покатил дальше. Какой-то парень крикнул репортерам с задней площадки:
- "Маяк", даешь вагоны в Слободку!
- Все это так, - сказал Степан. - Но что будет дальше?
- Не представляю! - рассмеялся Одуванчик. - Ты напишешь в "Маяке", что ветка выдержит тяжесть вагонов и что ее только надо чуть-чуть подремонтировать. Пеклевин пришлет на ветку комиссию, и она расшибет газетную заметку в пух и прах. Потом начнется капитальный ремонт ветки и будет закончен, когда мы начнем путаться ногами в своих несколько отросших бородах… А ты? Что ты думаешь сделать?
- Сяду на горкомхоз верхом, буду требовать быстрого ремонта. Хорошо бы подстегнуть горкомхоз рабкоровскими заметками!
- Это мысль! Идем!
- Куда?
- На завод, к Мишуку. Он, должно быть, Ждет меня. По сначала выпьем воды. - В тени, под навесом киоска, Одуванчик пожаловался Степану: - Несчастье на мою голову этот Мишук! Опять перестал ходить на собрания рабкоров, перестал писать. Тебе ничего не говорил о нем Борис Ефимович? Я просил его поручить Мишука кому-нибудь другому… Может быть, тебе.
- Здравствуйте! Почему это?
- Просто потому, что у нас с ним ничего не получится. Когда Наумов дал мне на воспитание этого гения, я прежде всего прочитал ему мои стихи. С тех пор он относится ко мне критически, мои советы для него не закон… И, собственно говоря, почему ты отказываешься? Конечно, ты работаешь много, но у тебя нет никакой комсомольской нагрузки. Возьми Мишука - ты возненавидишь жизнь…
От берега бухты по короткой Заводской улице они прошли к воротам "Красного судостроителя".
- Этот со мной, дядя Ося, - мимоходом сказал Одуванчик старику сторожу, и друзья очутились на территории завода.
Завод… Надо признаться, что он очень не понравился Степану при первом знакомстве, тем более что знакомство состоялось после гудка, когда завод, работавший в одну смену, уже затих, обезлюдел и казался сумрачным, заброшенным. Эти закопченные корпуса, стоявшие вдоль главного заводского проезда с открытыми воротами, со стеклами, выбитыми или такими грязными, что, вероятно, сквозь них не мог пробиться свет, эта железнодорожная колея, заросшая травой, со скатами колес, почему-то брошенными у насыпи, эти кучи мусора у цеховых дверей, - все напоминало о том, что предприятие находится отнюдь не на подъеме.
- Вот литейный цех… Слесарный… Кузнечный… - с хозяйским видом называл Одуванчик. - Деревообделочный и модельный. А дальше эллинги, доки… Ничего себе заводик, правда?
- Только грязновато.
- Ну, уже не так грязно, как раньше. Сколько субботников чистоты мы провели! А чего ты еще хочешь - одеколона и пудры "рашель"? "Красный судостроитель" никак не может выбраться из разрухи, еле дышит, работает в одну смену, рабочих в пять раз меньше, чем до войны. - Лицо Одуванчика стало озабоченным. - Сейчас помогаем восстанавливать транспорт, ремонтируем паровозы. А что потом? Закрой лавочку и накройся вывеской. Штат конторы опять сократили. Определенно мой папка пойдет собирать ракушки-мидии на берегах бухты. Мидии можно есть как приправу к рисовой каше. Весь вопрос в том, где взять каши для семьи в шесть человек с хорошим аппетитом.
- Мало веселого.
- Да, знаешь ли…
Миновав открытые настежь железные ворота, друзья очутились в котельном цехе. Этот цех, такой неприглядный снаружи, показался Степану громадным. Своими закопченными колоннами и стенами он уходил вдаль, почти в бесконечность. Во всю длину цеха на низких козлах из толстых бревен лежали паровозные котлы - в два ряда, брюхом вверх, подняв топки. Это были ветераны гражданской войны. Черные, ржавые, в пятнах военной маскировки, помятые, израненные снарядами и осколками снарядов, прошитые пулеметными очередями, они молча ждали возврата к жизни. Когда-то в них гудело пламя, бушевал пар. Они таскали от одного фронта к другому эшелоны красноармейских теплушек и тяжелые бронепоезда - сухопутные дредноуты с военно-морскими командами, - они сражались, попадали в белогвардейский плен, встречали освободителей и снова воевали до победы или дожидались победы на паровозных кладбищах, на рельсах, заросших травой. Теперь надо было возить уголь, железо, лес и хлеб. Их ждала страна, и Степан с уважением смотрел на паровозные котлы, на горны, стоявшие вдоль цеховой стены, осторожно переступал через резиновые шланги для сжатого воздуха.
- Жаль, что рабочий день кончился. Ты угорел бы от горнов и оглох бы от треска пневматических молотков! - похвастался Одуванчик. - А вот и клуб.
Клуб… Он ютился в просторном цеховом складе, почти сплошь загроможденном листами котельного железа, коробами с курным углем и ящиками с заклепками. Стены угла, отведенного под клуб, были побелены и по контрасту с черными стенами остальной части склада казались ослепительными. На стенах клуба висели старые и новые плакаты - объявления об организации огородного коллектива, О первом занятии кружка самообразования, о лекциях по мирозданию и политэкономии. Над несколькими рядами скамеек под потолком протянулись облысевшие зеленые гирлянды и цепочки запылившихся флажков из глянцевитой разноцветной бумаги. Задник небольшой сцены, обходившейся без занавеса, изображал морской берег и полосатый верстовой столб с табличкой "Перекоп".
- Настоящий уголок культуры, правда? - сказал Одуванчик. - Декорацию для пьесы "Последние дни барона фон Врангеля" мы написали сами… Впрочем, пьесу написал тоже я, - добавил он с примерной скромностью. - Многие плакали.
- Вполне понятно, - с серьезным видом ответил Степан.