Мишук Тихомиров сидел верхом на скамейке, разложив перед собой какие-то квитанции. Лицо его было замазано сажей, на голову почти до бровей была нахлобучена кепка без козырька, флотскую парусиновую голландку, запомнившуюся Степану от первой встречи с Мишуком, заменила промасленная, прожженная в нескольких местах широкая и неподпоясанная блуза.
- Почему не был вчера на рабкоровском собрании? - с места в карьер спросил у своего подопечного Одуванчик. - Ты же читал объявление в "Маяке". Ждешь особого приглашения с поклоном?
- Некогда мне на ваших собраниях… - ответил Мишук своим глубоким голосом, не изменив сурового выражения лица. - Клепальные молотки ремонтировали.
- Та-ак!.. А заметку об учениках механического цеха написал?
- Что о них писать?
- Что учеников не учат. Кажется, ясно.
- На чем учить, когда и рабочим делать нечего… На барабане их учить, что ли?
- А заметку о мастере Почуйко сделал?
- Насчет чего?
- Что он грубиян, ругатель. Будто сам не знаешь.
- Старик он… Ну, ругается. Лодырей ругает. Так и надо, чтобы раскуривали меньше. Их не ругай, так всю мировую революцию прокурят.
- Фу-у! - выдохнул Одуванчик, беспомощно глядя на Степана. - Видишь? Так он всегда, у него обо всем свое мнение.
- А что, твое мнение лучше? - впервые улыбнулся Тихомиров, - Морочишь чужую голову своей чепухой, а мне надо еще список составить на топливо. Поважнее дело.
- Смотри, Мишук! - вышел из себя Одуванчик. - Не хочешь ничего делать для "Маяка", так скажи прямо Борису Ефимовичу. Почему я должен бегать за тобой, как за барышней? Будешь рабкорить или нет? Ты же выбранный рабочий корреспондент, надо же, в конце концов, иметь совесть!
Мишук не ответил, только ниже наклонил голову и омрачился окончательно: вероятно, слова Одуванчика о совести и неподдельное отчаяние, прозвучавшее в его голосе, все же произвели на Мишука впечатление.
- Ну? - упрямо допытывался Одуванчик. - Я спрашиваю: ну?
Мишук молчал.
- Постой, Перегудов… - Степан взял дело в свои руки. - Тихомиров, вы читали в "Маяке" заметку о вагонах для слободской трамвайной линии? Как по-вашему, это стоящее дело?
Мишук взглянул на Степана, кивнул головой и внимательно выслушал рассказ о соединительной ветке. Степан решительно закончил:
- Нужна крепкая рабкоровская заметка о том, что ветку можно быстро отремонтировать. Напишете заметку вы. Вероятно, даст заметку и рабкор Харченко о том, что он проведет вагоны по ветке. К завтрашнему сделаете?
Мишук собрал топливные квитанции и сунул их в нагрудный карман блузы.
- Сначала ветку посмотреть надо, - сказал он. - Сегодня посмотрю и… в редакцию приду… А вы здорово Пеклевину дали! Братва на заводе с вами вполне солидарна.
К удивлению и зависти Одуванчика, Мишук проводил Степана до заводских ворот - да, проводил его, а не Одуванчика, которого будто не замечал.
- Ну, что ты скажешь об этой чугунной тумбе? - спросил Одуванчик у Степана, когда они шли к трамвайной остановке.
- Кто он такой, откуда?
Одуванчик рассказал Степану все, что знал о Мишуке.
Он волжанин, из бурлацкого поселка. Прошел все фронты гражданской войны, отштурмовал Перекоп, демобилизовался в Черноморске, поступил на "Красный судостроитель" учеником клепальщика и взялся за журналистику. Да, за журналистику - создал газету "Колотушка" Сам был и редактором, и единственным автором-фельетонистом, и экспедитором этой устной предшественницы стенных газет. Мишук подхватывал заводскую злобу дня, шел туда, где в свободную минуту толкуют о всякой всячине рабочие - в дежурку, в теплушку, в столовку, - и читал своим гремящим голосом "Колотушку", неизменно составленную в форме раешника: "Колотушка" начинается - бюрократы разбегаются. Не по вкусу им мои пролетарские стихи… Вы послушайте, ребята, про волынку бюрократов…" Попадало от "Колотушки" всем - хозяйственникам, профработникам, кооператорам, напудренным барышням из заводской конторы, зажигалочникам, которые на заводе и из заводского материала в рабочее время мастерили зажигалки на продажу, самогонщикам и потребителям самогона. Успех был шумный… Наумов услышал тихомировскую "Колотушку" на заводской профсоюзной конференции. Эта же конференция избрала Тихомирова рабочим корреспондентом "Маяка". И тут выяснилось, что Мишук умеет нацарапать лишь половину своей фамилии, не больше. Пришлось редактору и фельетонисту "Колотушки" записаться в школу ликбеза. Впрочем, грамотой он овладел на редкость быстро.
- Наумов уверен, что Мишук будущий газетный гений. Но почему я должен из-за этого гения портить себе кровь? Ты видел, как мне приходится выколачивать из него заметки? Своими боками, вот как… И от него всегда ждешь какой-нибудь немыслимой выходки. Недавно на собрании рабкоров он заявил: "Бросай, братва, псевдонимы! На Перекопе мы врангелевскую сволочь били под своей рабоче-крестьянской фамилией, и бюрократов бей без псевдонимов". Мы в "Маяке" как-то дали список рабкоров, которые должны явиться в бухгалтерию "Маяка" за гонораром. Ты бы слышал, какой скандал устроил Мишук Пальмину: "На газете написано "Пролетарии всех стран, соединяйтесь!", а я, значит, под этим лозунгом свой карман набиваю? Напечатайте опровержение, что я в газету пишу честно". И не взял гонорар… А сам даже квартиры не имеет, живет на мысе под рыбацкими яликами. Словом, загибщик.
- Интересный парень, - сказал Степан.
- Ловлю на слове. Возись ты сам с этим интересным парнем!
В тот же вечер Мишук устроил одну из своих выходок.
Когда Степан прибежал в редакцию со спешной информацией, он увидел рабкоров Тихомирова и Харченко; они шептались в уголке с Одуванчиком.
- Нет, послушай, Степка, что затеял Мишук! Это что-то, что-то… - И Одуванчик испуганно затряс головой.
- Страшно тебе, так не мешай, интеллигент! - отрепал Тихомиров. - Давай сюда, Киреев! Будем революцию делать.
То, что услышал Степан от рабкоров, было настолько заманчиво и опасно, что он забыл о своей заметке для рубрики "В последний час" и очертя голову решил:
- Садись, рабкория, писать! Я звоню Пеклевину. Надо все сделать официально.
Одолжив у Гаркуши его ошеломляющей махорки, которую редакция пышно именовала "махорец сорт капораль ибо кнастер", Харченко взял лист бумаги, вспотел от напряжения мысли и сел писать; то же сделал и Мишук. Репортеры тем временем забрались в кабинет редактора и позвонили Пеклевину на дом. Переговоры вел Степан, и они были не из приятных. Приблизив ухо к трубке, Одуванчик тоже слышал каждое слово Пеклевина.
- Нет, ничего не выйдет! - раздраженно ответил заведующий горкомхозом на вопрос Степана, нельзя ли уложить ремонт ветки в два-три дня. - Даже поверхностный ремонт потребует две-три недели, а то и месяц…
- Немыслимо долго! А за три дня можно?
- Ну, знаете, некогда мне шутки шутить. Я не газетчик.
- Не думайте, что газетчики шутят. Газета - вещь серьезная. Вы как коммунар должны это знать, - в ответ сгрубил Степан. - Знаете, что может случиться? Может случиться так, что сама общественность приведет ветку в порядок за несколько дней. Я вас честно предупреждаю.
- Попробуйте! - хохотнул Пеклевин.
- Значит, вы не будете против того, что рабкоры покопаются на ветке?
- Да хоть на голове ходите! Посмотрим, что выйдет. Разводить демагогию легко! - рявкнул Пеклевин.
- Кажется, он стукнул кулаком по телефону, - сказал Одуванчик.
- Примем это за разрешение на ремонт ветки силами общественности. А как отнесется к этому Наумов?
- Звони ему, полководец!
- Попросите рабкоров задержаться в редакции, - сказал Наумов, выслушав Степана. - Я скоро буду.
Поспел материал рабкоров. Короткая заметка Харченко получила заголовок: "Берусь провести вагоны по ветке". Заметка Мишука, написанная, к ужасу Степана, в стиле раешника, содержала такие строчки: "Бюрократы говорят: нет тебе вагонов, брат! Пусть в вагонах пролетарских нэпачи катят по-барски". А кончалась она так: "Мы вагоны проведем, бюрократам нос утрем. Выходи на субботник, заводская братва! Раз-два, раз-два!"
- Получилась "Колотушка"? - хмуровато спросил Мишук. - Зачешется у Пеклевина, а?
В комнату литработников, громко стуча своей палкой, вошел Наумов и приказал:
- А ну, все ко мне!
До этого Степану не приходилось видеть Бориса Ефимовича таким оживленным, даже озорным. Отметив: "Ага, "Колотушка" воскресла! Так их, так!" - он, посмеиваясь, прочитал заметки рабкоров, расспросил их, хорошо ли они осмотрели ветку, не наломают ли дров, и ответил на сомнения Степана по поводу тихомировской заметки:
- Да, раек из моды вышел ныне, а рабочие его любят. Почему надо совершенно отказаться от этой формы? Увидите, как рабочие "Красного судостроителя" будут читать эту "Колотушку", она всех расшевелит. - Он взял трубку, вызвал квартиру Абросимова: - Тихон, наша рабкория затеяла интересное дело. Сейчас иду к тебе. - И, забрав заметки рабкоров, ушел.
- Как тебе нравится такая заварушка? - спросил Одуванчик, когда ушли и рабкоры.
- У меня очень странное ощущение, - сказал Степан. - Представь себе такую картину. Шахматисты расставили фигуры на доске, сделали по одному ходу, и вдруг фигуры ожили, стали разыгрывать партию самостоятельно… А игроки только глазами хлопают.
- Похоже! Но первый ход все-таки сделали мы! - Одуванчик гордо выпятил грудь. - Ну, пиши свой "В последний час", и пойдем в "Арс" смотреть "Невольницу Стамбула".
На другой день это ощущение - ощущение шахматиста, отставленного в сторону ожившими фигурами, - охватило Степана с утра. На первой полосе "Маяка" он увидел заметки Харченко и Тихомирова, вытеснившие рубрику "В последний час". Они были набраны крупно, темным цицеро, на две колонки.