- Черные, черные, ваша очередь.
Николай Николаевич впился глазами в доску. Большая, оголенная до локтя рука с собранными в щепотку пальцами висела над фигурами, и, как только партнер делал ход, он на несколько секунд задумывался, все не опуская руки, потом решительно, рывком переставлял фигуру и вновь начинал торопить партнера.
"А что, если начальник не согласится? - Голубев вспомнил недавний неприветливый разговор по телефону. - Нет, нет. Почему не согласится? Все равно больному грозит смерть. А тут хоть какая-то надежда".
- Ход, ход.
Николай Николаевич наклонился над доской так низко, что носом едва не касался фигур. Он, казалось, готов был сам сделаться фигурой и стать на свободную клетку.
- Ага! - закричал он восторженно, хватая в кулак черную пешку. - Пешечка есть! - и засмеялся счастливым смешком. - Пешечки - не орешечки.
"Надо ехать. Сейчас же, немедля, - решил Голубев. - Надо уговорить начальника. Это единственный шанс на спасение…"
- Извините, товарищ полковник, я сдаю партию.
- Что вы, дорогой товарищ, еще игры вагон!
- Не могу. После дежурства голова плохо соображает.
Голубев встал:
- Благодарю вас, товарищ полковник.
- Это за что же? - спросил Николай Николаевич, смахивая с доски шахматы и опять становясь старым и скучным.
- За идею.
11
Часы пробили сердито и отрывисто двенадцать раз. Песков из-под нависших бровей посмотрел на циферблат и вновь склонил голову набок, точно прислушиваясь к чему-то. Он, так же как и прошлой ночью, сидел над статьей о гастритах, так же скрипел пером, бурча под нос, перечеркивал написанное, сердился и все больше и больше начинал понимать, что статья не получится, сколько ни бейся. Выход один: отложить ее, ознакомиться с последними работами о гастритах и, опираясь на эти работы, разобрать случаи, которые он собирался описать. Но для этого требовалось много времени, а журнал торопил, статью надо было отправить через три дня.
Вот и мучился Иван Владимирович, и в душе ругал себя за то, что не сумел отказаться от предложения редакции. Работа над статьей еще раз доказывала: он отстал от жизни. Это началось незаметно. Как-то так получилось, что однажды он поленился, понадеялся на свой опыт, решил отдохнуть лишний часок, не прочитал последний медицинский журнал. В следующий раз не пошел в терапевтическое общество. Так и потянулась цепочка - одно звено влекло за собой другое. Жизнь стремительно неслась вперед, а Иван Владимирович все жил прошлым. Иногда его мучила совесть. Он думал: "В отпуск поеду - догоню". Но приходил отпуск, и опять почему-то все оставалось по-старому. В конце концов он привык, что не поспевает за временем, не следит за журналами, за работой товарищей, научился прятать это от всех, опирался только на то, что ему было давно и хорошо известно, на свой многолетний врачебный опыт. Правда, это мешало ему, мешало видеть и понимать новое, но Иван Владимирович на это и не претендовал. С годами он привык пользоваться старыми, испытанными методами лечения. Так было спокойнее. Впрочем, об этом никто не знал. Иван Владимирович был болезненно самолюбив и умел держаться, казаться маститым врачом…
В передней раздался звонок. Он был необычным для квартиры Песковых: все знакомые звонили осторожно, коротко, а это был протяжный, смелый, веселый звонок.
"Кого это в такой поздний час принесла нелегкая?" - сердито подумал Песков. Он хотел выйти и встретить непрошеного посетителя, но дверь уже открыли. В передней дочь с кем-то разговаривала. Песков прислушался. Сквозь толстую дверь его кабинета, обшитую войлоком и клеенкой, ничего нельзя было услышать.
- Как в автоклаве, ни одной щели, - заворчал Песков.
- Папа! - крикнула Ольга из-за двери. - К тебе. Песков мелкими шажками, шаркая по полу валенками, подбежал к столу, торопливо прикрыл свою работу газетой и лишь тогда сказал:
- Да, войдите. Вошел Голубев.
Голубева поразил вид этого кабинета со множеством запыленных книг на полках, со старинной мебелью, с поблекшими от времени коврами. Ему казалось, что он попал в архив или куда-то в прошлое, известное лишь по книгам и картинам. И этот-старик посредине кабинета, в поношенном халате, в валенках, был похож на архивариуса, на старосветского помещика, на кого угодно, только не на начальника отделения современного советского госпиталя.
Все эти мысли промелькнули в голове его в течение каких-нибудь секунд, а затем Голубев освоился. Перед ним был его начальник, полковник медицинской службы Песков. И это рабочий кабинет начальника. Голубев приехал специально для того, чтобы говорить о спасении жизни тяжелого больного. Песков был удивлен не менее Голубева. Кого-кого, а Голубева увидеть сейчас, в полночь, в своем кабинете он никак не ожидал. "Однако как назойлив юноша", - с раздражением подумал Песков.
- Рад, Леонид Васильевич… гм… весьма, - произнес он, садясь в кресло и указывая Голубеву на старинный, покрытый цветным чехлом диванчик.
Голубев в упор посмотрел на Пескова:
- Прежде всего прошу извинить, за поздний визит. Он вызван необходимостью.
Песков уставился на блестящую пуговицу кителя Голубева и еле заметно кивнул головой.
- Я был в госпитале, Сухачеву опять хуже, - продолжал Голубев сдержанно и ровно. - Появилась одышка, цианоз, боли в области сердца усилились. По моему мнению, необходима операция.
Песков сидел не шевелясь, не проронив ни единого слова. Казалось, ему скучно и неинтересно слушать все это.
"Все я знаю, молодой человек, - рассуждал он про себя, - и не понимаю, зачем вы надоедаете мне".
- Я приехал за советом. - Голубев сделал паузу. - У меня есть план: вскрыть перикард, выпустить гной, ввести пенициллин.
- Гм… Ново… весьма, - хмыкнул Песков.
- Это единственный шанс спасти больного, - спокойно продолжал Голубев. - При перитонитах, например, применяют пенициллин, и он дает хороший результат. Почему бы и нам не попробовать?
"Неужели этот юноша не понимает, что больной все равно умрет, - думал Песков, сдерживая в себе накипающее раздражение. - Зачем же больного лишний раз травмировать? Дайте ему спокойно умереть".
Голубев замолчал, ожидая ответа.
- Что вы в конце концов хотите? Изложите яснее, - сказал Песков.
Голубев внятно повторил:
- Я предлагаю при операции применить пенициллин. Местно, внутрь сердца.
Песков поднялся, прошелся по дорожке от стола к часам. Голубев ждал, не сводя с него глаз.
- Я не могу этого разрешить.
- Но больной, если не сделать такую операцию, умрет.
- Что же прикажете? - Песков развел руками: - К сожалению, медицина - наука не точная, не арифметика… гм… не таблица умножения.
Голубев встал, заговорил горячо:
- Но почему вы не хотите попробовать? Я беседовал с полковником Кленовым, он применяет пенициллин при перитонитах…
- Почему, почему? - прервал Песков. - Потому… Если он умрет, так умрет. А если мы вмешаемся… Одним словом, я не могу позволить экспериментировать на живом человеке.
- Товарищ полковник, но это странно… Чего тут бояться?
Песков круто повернулся, и Голубев увидел его глаза - злые, бесцветные глаза.
- Я подумаю, - сказал Песков неожиданно мягко. - Утро вечера мудренее, Леонид Васильевич.
Голубев ожидал сейчас чего угодно - что начальник на него накричит, обругает, выгонит вон - и был внутренне подготовлен к этому, - но только не такого перехода.
- Простите. Но, товарищ полковник… - попробовал он продолжать разговор.
- Утро вечера мудренее… Да-с…
Оставаться после этого было невозможно. Голубев молча поклонился и вышел из кабинета.
Песков некоторое время смотрел на дверь, за которой скрылся Голубев, и рассуждал вслух:
- Экспериментатор!.. Диагноза правильно поставить не может. Гм… Ему бы только пошуметь, порисоваться…
Неприятная догадка пришла на ум Пескову: "Да-с, безусловно. Этот молодой человек желает завоевать авторитет новатора. Карьеру, так сказать… Ну, нет… Не позволю…" Песков подбежал к телефону, торопливо набрал номер отделения и закричал в трубку:
- Гудимова! Алло! Гудимова, что вы там, спите? Утром перевести больного Сухачева в сто девятую палату, Да-с, к майору Брудакову. Что? Мест нет? Поменять… Что? Очень тяжелый? Вот я и перевожу его к более опытному врачу… Не болтайте.
Он бросил трубку.
12
- Снежок выпал! Снежок выпал! - услышал Голубев звонкий голос Наденьки и проснулся.
Комната была как будто светлее, стены и потолок, точно после ремонта, сияли белизной. Утренняя, зимняя, бодрящая свежесть наполняла комнату. Эта белизна и эта свежесть были знакомы Голубеву с детства. Двадцать два года прожил он в Сибири и хорошо помнит радостное ощущение первого снега, понимает всю важность и значимость этого события для Наденьки.
"Снежок выпал" - это значит, кончилась распутица, сковывающая детей, когда летние игры уже невозможны, - грязь и слякоть не дают развернуться, - а зимние забавы недоступны. И как ждешь этого первого снега! Как по утрам прямо с постели бежишь к окошку, заглядываешь на крыши соседних домов, а с вечера, перед тем как лечь спать, смотришь на небо и гадаешь: "Выпадет - не выпадет?" - и про себя молишь: "Хоть бы выпал!" Как жадно вслушиваешься в разговоры взрослых и ловишь приметы, по которым завтра быть снегу! Как он снится тебе во сне!
"Снежок выпал"" - это детский праздник. Кончилось безделье. Начинается горячая пора. Да здравствуют санки, лыжи, коньки, снежки и снежная баба!